b000000662

яв лепоту облечеся». Этим оправдывается и красота человеческая. «Прекрасна была она (библейская Сусанна. — Авт.) видением, и многие таковые древле обретались». В святых автор видит не изможденных, мрачных аскетов, а пре- красных .іюдей, исполненных «богодарованной красоты». Соответственно и в живописи, в изображении святых тощими, «мрачными и темнообразными» автор усматривает «ков на светообразные персоны святых». «Кто из благомы- слящих не посмеется такому юродству, будто бы темноту и мрак паче света предпочитать следует?» В «Слове» Ушаков подобным же образом возвеличивает искусство, пред- ставляет «сотворение мира» как художественный акт, а бога как первого худож- ника; он ставит в пример тех царей, которые «кисть к скипетру присовокуп- ляли». Полемизируя с иконоборческими идеями, он говорит, что бог запретил «образов творение», идолов, но «не просто к образам, красоту приносящим». Эти мотивы особенно развиты в дополнениях К. Истомина. «Пречестно и преславно есть дивно художное образотворения дело, яко начало еси прият от всемогущего всехитреца бога». «Тем же убо сам бог всемогущий есть перво- начальный образотворец». В особенности восхваляется в «Слове» живопись, которой «образы суть живот памяти, память поживших времен свидетельство, вещание добродетелей, изъявление крепости, мертвых возживлеппе, хвалы и славы бессмертие, живых к подражанию возбуждение, действ воспоминание» ^''. С воодушевленным гимном Истомина искусству живописи перекликается славословие музыке в трактате И. Т. Коренева «Мусикия» (последней четверти ХѴП века; дополнен в 1681 году композитором Дилецким). Коренев также хочет примирить церковь с музыкой, дать последней религиозную санкцию. По суще- ству, здесь опять-таки имеет место защита искусства против русской церкви, которая боролась с инструментальной музыкой как с «игрищем бесовским». Коренев заверяет, что всякая музыка имеет светлое, божественное, а не бесов- ское происхождение. «Мусикия церковь красну творит, божественная словеса благим согласием украшает, сердце возвеселяет, в души радость в пении святых устрояет». Музыка «премудрость, во всем совершенна, яко же и словесная философия. Тем же и от святых, иже ю имеяху, совершение и сведяху известно, ни един похули». Автор подчеркивает, что защищает всякую музыку, в том числе западноевропейскую и дохристианскую; он ссылается на различную литературу о музыке, начиная с Аристотеля. «Неведый безумие глаголет, яко се есть мусикия, а се несть. Аз же всякое пение нарицаю мусикою, паче же ангельское, иже есть неизреченно, и то бо мусика небесная нарицается. Се бо ин, яко юрод сый, глаголет: ино есть знамение русское, еже глаголется кулизма, ино мусикийское. Сей воистину буй сый и буее вещает». В то же время Коре- нев выступает сторонником новых течений в музыке, многогласного пения. «Не дивись сему, аще кто похваляет ветхое по обыкновению, а новоисправлен- ное похуляет по неведению, понеже не искусився во учении мусикийском и книжном. . .» Подобным образом другой автор XVII века защищает новую систему пения, не усматривая дурного в сходстве этого пения со звуками католического органа. Тот же автор, имея в виду легенду о крещении князя Владимира, напоминает, что русские приняли византийское православие из эстетических побуждений, прельстившись красотою богослужения и «цресладким песнопением» і*. Красной нитью через все эстетические трактаты XVII века проходит падение авторитета предания и догмы. Заветы старины теряют свою былую власть над сознанием мастеров древнерусской живописи. Последние ищут новых путей, которые бы из мира абстрактного византинизма вели к природе и жизни. И хотя живопись еще в основном мыслится как иконопись, тем не менее реа- листический элемент, прокламируемый новыми эстетическими концепциями, уже 96