b000000662

Гл)бокие сдвиги в историко-культурном развитии Руси, достаточно четко определившиеся во второй половине XVII века, нашли свое отражение и в иск5с- стве и литературе, которая в XVII веке переживает период значительного подъ- ема. Никогда еще старорусская литература не являла такого многообразия и свободы эстетических исканий, как именно в это мятежное время. Во всем своем орнаментальном великолепии предстает пестрый мир рыцарского романа (обычно западного происхождения), освобожденный от стеснительных пут теологии. Любовь и дружба, верность и доблесть, картины разнообразных, в том числе сентиментально-эротических похождений, пышных турниров, богатых свадеб наполняют многочисленные «приятные», «любезные» и «решные» «истории», дававшие русским читателям XVII века увлекательное, а порою и достаточно «соблазнительное» чтение («Повесть Диокритиана, сына цесарева, о некоем рыцаре, о сыне его Александре и о Лодвике и о Сидоне», «История о храбром и славном рыцаре Петре Златых Ключей и о прекрасной кралевне Магилене» и др.). Соблазнительный элемент заключался уже в самом «фряжском» колорите повестей, не случайно достигших на Руси именно в XVII веке широ- кого распространения. Вольная игра творческой фантазии торжествовала в них над ригоризмом древнерусских эстетических концепций. Занимательное одержи- вало верх над поучительным. Впрочем, как бы ни был орнаментален и фанта- стичен мир этих повестей, в них теплились живые человеческие чувства, освобожденные от оков угрюмой аскетической морали. В XVII веке достигла пышного расцвета и реалистическая литература, во многом близкая литера- туре раннего европейского Возрождения. В ней царствует дух ренессансной новеллистики, с ее апофеозом человеческой смекалки, радостным культом здешней, «земной» жизни, шумным весельем. Византийский ригоризм отри- цал смех как нечто суетное и греховное. «От-ьими, господи, от меня смех и даруй илач и рыдание»!— восклицал древнерусский моралист. В занима- тельной беллетристике XVII века смех свивает себе прочное гнездо. Его раскаты звучат и в «Смехотворных повестях» (1680)— сборнике веселых анекдотов, вос- ходящих к фацетиям Поджо и его продолжателей (ср., например, повесть о пре- мудрых женах, «Которая жена медведя грамоте учила», и гл. 28 из немецкой народной книги о Тплле Эйленшпигеле), и в гривуазной повести о богатом купце Карпе Сутулове и его находчивой жене, напоминающей новеллу из «Декаліерона» Боккаччо, и в ряде остроумных сатирических повестей, виршей и пародий (Калязпнская челобитная, повести о Ерше Ершовиче, о курице и лисице, о попе Савве, обличительные вирши Симеона Полоцкого: «Монах», «Купецство», «Женитва»), в которых даны острые зарисовки древнерусского быта. Писатели входят в самую гущу жизни. Они смело ставят ряд проблем, вскрывают уязвимые места феодально-крепостнических порядков древней Руси. Пьяный разгул царских кабаков («Праздник кабацких ярыяіек»), судейские нравы (повесть о Шемякиной суде, повесть о Ерше Ершовиче), разгульная жизнь духовенства (Калязинская челобитная, повесть о попе Савве) и многие другие явления тогдашней жизни находят в русской реалистической литературе XVII века свое яркое отражение. Насмешкам подвергаются даже привычные формы церков- ного благочестия. В «Сказании о крестьянском сыне» беззастенчиво пародируются «святое писание» и церковная служба; пародию на церковную службу мы находим и в «Празднике кабацких ярыжек», к которому прилояіено забавное «Житие пьяницы», написанное по всем правилам древнерусской агиографии. В притче о бражнике («Слово о бражнике, како вниде в рай») юмористически изображены апостолы, посрамляемые находчивым бражником, который, несмотря на их противодействие, не только проникает в рай, но и занимает в нем лучшее место. Сочувствие авторов всегда на стороне ловкости, изворотливости и плу- товства, ведущих к успеху и благоденствию в здешней жизни. В этом отноше- 88