b000000635

СОЧИН Е III Я ИСТОРІЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. БАТЮШКОВА. И вздохи страстные, и сила милыхъ словъ, Меня изъ области печали, Отъ Орковыхъ полей, отъ Леты береговъ Для сладострастія призвали. Ты снова жизнь даешь; она, твой даръ благой; Тобой дышать до гроба стану. Мнѣ сладокъ будетъ часъ и муки роковой; Я отъ любви теперь увяну. ПРОБУ ЖДЕНІЕ, Зефиръ послѣдній свѣялъ сонъ Съ рѣсницъ, окованныхъ мечтами: Но я — не къ щастью нробужденъ Зефира тихими крилами. Ни сладость розовыхъ лучей Предтечи утренняго Феба, Ни кроткій блескъ лазури неба. Ни запахъ вѣющій съ полей. Ни быстрый летъ коня ретива По скату бархатныхъ луговъ, И гончихъ лай, и звонъ роговъ Вокругъ пустыннаго залива: Ничто души не веселитъ, Души, встревоженной мечтами, И гордый умъ не побѣдитъ Любви, — холодными словами. э л Е г і я. Есть наслажденіе п въ дикости лѣсовъ, Есть радость на приморскомъ брегѣ И есть гармонія въ семь говорѣ валовъ, Дробящихся въ пустынномъ бѣгѣ. Я ближняго люблю — но ты, природа-мать, Для сердца ты всего дороже! Съ тобой, владычица, привыкъ я забывать И то, чѣмъ былъ, какъ бы» моложе, И то, чѣмъ нынѣ сталъ подъ холодомъ годовъ; Тобою въ чувствахъ оживаю: Ихъ выразить, душа не знаетъ стройпыхъ словъ: И какъ молчать объ нихъ, не знаю. т -ьнь ДРУГА. Я берегъ покидалъ туманный Альбіона: Казалось, онъ въ волнахъ свинцовыхъ утопа», За кораблемъ вилася Гальціона, П тпхій гласъ ея пловцевъ увеселялъ. Вечерній вѣтръ, валовъ плескапье. Однообразный шумъ и трепетъ парусовъ, И кормчаго на иалубѣ взыванье Ко страніѣ, дремлющей подъ говоромъ валовъ; Все сладкую задумчивость питало. Какъ очарованный, у мачты я стоялъ, И сквозь туманъ и ночи покрываю. Свѣтила Сѣвера любезнаго искалъ. Вся мысль моя была въ воспоминаньѣ, Подъ небомъ сладостныиъ отеческой земли. По вѣтровъ шумъ и моря колыханье На вѣжды томное забвенье навели. Мечты смѣнялися мечтами, И вдругъ... то былъ-ли сопъ?... предсталъ товарищъ мнѣ, Ногибшій въ роковомъ огнѣ Завидной смертію, надъ Плейсскими струями. Но видъ не страшенъ былъ: чело Глубокихъ ранъ не сохраняло, Какъ утро Майское веселіемъ цвѣло, И все небесное душѣ напоминало. «Ты-ль это, милый другъ, товарищъ лучшихъ дней! Ты ль это? я вскричалъ, о воинъ вѣчно милой! Не я ли надъ твоей безвременной могилой. При страшномъ заревѣ Беллониныхъ огней, Не я ли съ вѣрными друзьями Мечемъ на деревѣ твой иодвигъ начерталъ, И тѣнь въ небесную отчизну провошдалъ Съ мольбой, рыданьемъ и слезами? Тѣнь незабвеннаго! отвѣтствуй, милый братъ! Или протекшее все было сонъ, мечтанье, Все, все, и блѣдный трупъ, могила и обрядъ, Свершенный дружбою въ твое воспоминанье? О! молви словно мнѣ! пускай знакомый звукъ Еще мой жадный слухъ ласкаетъ; Пускай рука моя, о незабвенный другъ! Твою, съ любовію сжимаетъ...» И я летѣлъ къ нему... Но горній духъ исчезъ Въ бездонной синевѣ бсзоблачныхъ небесъ, Какъ дымъ,какъ метеоръ,какъ призракъ полуночи, Исчезъ, — и сонъ иокинулъ очи. — Все спало вкругъ меня подъ вровомъ тишины; Стихіи грозныя казалися безмолвны. При свѣтѣ облакомъ подернутой луны Чуть вѣялъ вѣтерокъ, едва сверкали волны; Но сладостный покой бѣжалъ моихъ очей, И все душа за призрмомъ летѣла, Все гостя горияго остановить хотѣла: Тебя, о милый братъ! о лучшій изъ друзей! 518