b000000588

- 722 - рукою... Вотъ тогда бы сказали: ты человѣкъ, Пепо, и все у тебя есть, что нужно человѣку! — Въ другомъ случаѣ онъ восклицаетъ, возмущенный постушшіи одного нечегтнаго и безжалостнаго купца: «Вотъ онж какіе всѣ: пока никто не знаетъ, они отказываются отъ своего слова, грабятъ; а когда начинаютъ бояться, что дѣло огласится, вотъ такъ они изворачиваются, вотъ этакъ, — чтобы только не потерять свое пмя у людей... Сколько погибаетъ но милости его такихъ, какъ мы, матушка, плачутъ но его вйнѢ, какъ ты сестра, страдаютъ, " какъ я стра- даю... И никто не долженъ посмѣть сказать, что для этого человѣка, которому всѣ кланяются, котораго всѣ величаютъ, всѣ уважаютъ, нѣтъ ничего святаго на свѣтѣ!» Въ пьесѣ „Разоренная семья" честный п нрямодушный купецъ Осепъ бросаетъ въ лицо своему кредитору-мучителю слѣдующія громовыя обвиненія: „Съ тебя не довольно быть лгуномъ, ты хочешь быть еще воромъ и разбойниколъ? Такъ, значитъ, вѣрно то, что нро тебя говоратъ лйди, вѣрно, что ты всѣхъ обокралъ й тѣмъ составилъ себѣ состояніе, что ты разорилъ 25 семействъ, что у каждаго изъ нихъ ты потушилъ его свѣтилыіикъ и зажегъ такимъ обра- зомъ свой собственный? Да, я впжу теперь, все, что разсказываютъ про тебя, правда! Теперь я начинаю думать, что эти стулья, этотъ диванъ, это зеркало, твая одежда, твоя палка,— словомъ каждый предметъ, который ты называсшь своимъ, представляетъ собою одного нзъ ограбленныхъ тобою людей. Возьмп же и мои кости въ придачу! Пусть переполнится мѣраі Ты сдѣлалъ свою совѣсть каменною, ты не хочешь ничего слушать, но я тебѣ говорю, прпдетъ деиь, когда Совѣсть твоя проснется, и каждый предметъ, который здѣсь лежитъ пли стожтъ, будетъ припоминать тебѣ твоп позорныя дѣла. Тогда нойдии оправдайся, если можешь, передъ твоимъ Творцомъ. Стыдъ тому, кто тебя продолжаетъ счи- тать человѣкомъ! " Тотъ-же Осепъ, самъ не получившій образованія, нрекраспо видитъ, одиако, какъ уродливо, съ претензіями на европейскій лоскъ восппты- ваются кругомъ него армянскія дѣвушки. «Всему научилась она на половину», говоритъ онъ о своей собственной дочери, — и музыкѣ, и языкамъ. Что она умѣетъ дѣлать? Можетъ-ли она что-нибудь сшить или скроить себѣ платье?.... Да она не умѣетъ даже порядочно говорить но армянскп; а вѣдь это ея родной языкъ. Можетъ-ли она хоть странпцу нашісать безъ опшбокъ? Можетъ-лп она бѣгло произнестн хоть десять французскихъ словъ подъ рядъ? Да въ чемъ оііа вообще •знаетъ толкъ? Право, жаль человѣка, который на ней женится; развѣ она будетъ въ 0 состоянш дѣлить съ шшъ невзгоды жизни? Завтра она будетъ матерью, и ей придется воспитывать дѣтей... Вотъ будетъ отлпчноевоспитаніе!» Цѣлый рядъ примѣровъ такого-же трезваго и здраваго отношенія къ обще- ственнымъ недугаыъ можно найти и у само-новѣйшихъ армянскихъ беллетристовъ, второй половины 80— хъ и начала 90— хъ годовъ, — напр. у Ширванзаде, Лео, Мурацана, Папазьяна и др.; такъ, у, перваго изъ ннхъ встрѣчаются, напр., кар- тины жизни глухаго провинціалы-іаго города, гдѣ старыѳ предразсудки и суевѣ- рія, грубые, чисто азіатскіе нравы, проявленія самодурства, семейнаго деспо- тизна и жестокости составляютъ самые обыкновенные факты,— пли, наоборотъ, изображеніе армянскихъ литературныхъ и педагогическпхъ круговъ, съ пхъ от- ридательными явлепіями. У Шпрванзадэ мы находимъ мѣстамп и общую оцѣнку