b000000586

ИМПЕРІЯ ДЕКАБРЬСКОЙ НОЧИ. Но чтобы создать эту ночь и овладѣть всѣмъ ходомъ событій, рѣ- шившихъ судьбу всей Франціи, необходимо предположить въ Луи-На- полеопѣ или геніальнаго человѣка, который былъ бы въ состояніи пово- ротить исторію народа назадъ, или такого дѣятеля, который опирался бы на сочувствіе лучшей части французскаго общества. Въ первомъ случаѣ онъ могъ произвести переворотъ, подобно дядѣ своему, въ силу необыкновенныхъ личныхъ заслугъ, давшихъ ему авторитета и славу во мнѣніи массы; во второмъ — онъ могъ быть только орудіемъ преобладаю- щей партіи и выразителемъ ея стремленій. Но ни Тэно, ни Еинглэкъ не придаютъ этого значенія Луи-Наполеону. Даже панегиристы его не видятъ въ немъ ничего выходящаго за обыкновенный уровень человѣ- ческихъ характеровъ. Кинглэкъ зналъ его лично, долго жилъ съ нимъ вмѣстѣ въ Лондонѣ, видѣлъ его въ различныхъ -положеніяхъ и пользо- вался нѣкоторымъ его довѣріемъ; поэтому характеристика Луи-Напо- леона, сдѣланная Еинглэкомъ, имѣетъ для насъ особенную цѣну. Вотъ между прочимъ, что онъ сообщаетъ о личномъ характерѣ Луи-Наполеона. „Во Франціи вообще считали его человѣкомъ тупымъ. Когда онъ гово- рилъ, ходъ его мыслей былъ вялъ; черты его лица были пошлы; онъ много учился и думалъ, но его сочиненія не выказывали въ немъ свѣт- лаго ума, хотя онъ очень усердно обработывалъ ихъ. Даже его приклю- ченія не придали ему интересности, какую, обыкновенно, пріобрѣтаютъ авантюристы. Когда онъ жилъ въ Лондонѣ, тѣ лондонцы, которые лю- били собирать у себя людей съ извѣстностыо, никогда не представляли его своимъ друзьямъ, какъ серьезнаго претендента на престолъ, а смо- трѣли на него, какъ на какого-нибудь аэронавта, который два раза падалъ съ своего воздушнаго шара и все-таки остался, хотя до нѣкото- рой степени, живъ и здоровъ. Онъ полюбилъ англійскія привычкп, сталъ хорошимъ псовымъ охотникомъ и любителемъ конскихъ скачекъ. Онъ былъ любезенъ, общителенъ, мягокъ и веселъ и довольно охотно гово- рилъ о своихъ надеждахъ и видахъ на французскій престолъ... Долго, по- стоянно изучая сочиненія Наполеона I, онъ нріобрѣлъ манеру и при- вычку своего дяди смотрѣть съ-высока на французскій народъ, считать его просто матеріаломъ, изученіемъ и управленіемъ котораго занимается чужой этому матеріалу умъ. Въ долгіе годы его тюремнаго заключенія и изгнанія, отношеніе между нимъ и Франціею, которую онъ изучалъ, были очень похожи на отпошенія между анатомомъ и трупомъ. Онъ чи- талъ лекціи о немъ, онъ разсѣкалъ его по суставамъ, онъ объяснялъ его отправленія, онъ показывалъ, какъ дивно природа, въ своей безко- нечной мудрости, приспособила это тѣло на службу династіи Бонапарта, и какъ безъ попечительности этихъ Бонапартовъ оно истлѣетъ и исчез- иётъ съ лица земли'. „Если его умъ былъ менѣе, чѣмъ какой предполагали въ немъ во время англо-французскаго союза, то онъ былъ гораздо выше той тупой 361