b000000586

ТЮРГО. университетской аудиторіи, истина, выраженная Бэкономъ, только че- резъ двѣсти лѣтъ обобщилась въ Англіи. Если угодно, у насъ истинъ больше, чѣмъ было у нашихъ нредковъ, но почему же онѣ такъ мед- ленно прививаются къ обществу, такъ холодно дѣйствуютъ на насъ? — Литературной формой? но одной формы безъ началъ — для жизни недо- статочно. Нѣтъ, это вліяніе объясняется не столько содержаніемъ и языкомъ, сколько симпатіей писателя съ читателемъ, той внутренней связью, которая, подобно электрическому току, идетъ отъ сердца къ сердцу, отъ нерва къ нерву. Въ ихъ идеяхъ, кромѣ популярности, такъ много наивнаго и искренняго чувства, что какой бы предметъ ни былъ затронутъ, въ изложеніи его есть откликъ души, понятной всѣмъ и каждому. Тамъ, гдѣ недоставало имъ зоркаго взгляда или научнаго свѣдѣнія, они угадывали истину инстинктомъ, который часто служилъ имъ лучше самаго солиднаго размышленія. „Если вы хотите говорить съ народомъ и заставить его слушать себя, замѣчаетъ Милль, — говорите о томъ, что ему нужно; говорите отъ души, иначе онъ не повѣритъ вамъ; говорите часто, иначе онъ забудетъ васъ". (Візвегі аікі йізепзв., т. II, стр. 105). Только такіе люди способны стоять во главѣ великихъ событій и если 'не управлять, то начинать реформы. Поставьте на мѣсто ихъ базельскихъ профессоровъ XVI или сорбонскихъ іезуитовъ XVII вѣка, въ ученіи ихъ было бы больше логической строгости, доктрины и фактовъ,. но не было бы ни духа, ни сердца; отъ фоліантовъ ихъ вѣяло бы тѣмъ остывшимъ трупомъ, который отталкиваетъ отъ себя живое существо. Оттого же писатели XVIII вѣка были такъ разносто- ронни; они въ правѣ сказать о себѣ: піі Ьшпапшп шіііі аііепит аіі (ничто человѣческое мнѣ не чуждо). Кто могъ бы теперь подумать, еслибъ не зналъ авторскихъ именъ,- что одна и та же рука писала „Духъ законовъ" и „Персидскія письма"; — что въ одной и той же головѣ созрѣла мысль „Соціальнаго договора" и „Новой Элоизы"? Мы можемъ обвинять этихъ людей въ легкомысліи и аффектаціи, мы мо- жемъ, пожалуй, съ московскими Памелами отъ никитскихъ воротъ и съ петербургскими критиками задняго числа, глумиться надъ ихъ санти- ментальностью, но отнюдь не можемъ отказать имъ ни въ искренней любви къ прекрасному, ни въ гражданскомъ мужествѣ, ни въ уваженіи къ народному правому дѣлу. Мы можемъ простить имъ многое, потому что они много любили. Это были люди сердца и, слѣдовательно дѣйствія. Въ числѣ мыслителей XVIII вѣка незамѣтно нроходитъ кучка людей, не оцѣненныхъ современниками и почти забытыхъ потомствомъ. Въ другое время, менѣе богатое талантами и умственными интересами, они пользовались бы блистательной репутаціей; теперь же едва обратили на нихъ вниманіе. Работая надъ наукой, дотолѣ неизвѣстной во Франціи и едва сознаваемой въ Европѣ, — работая въ дали отъ свѣта и лите- 368