b000000560

478 А. В. ДРУЖИНИНЪ. имъ литературѣ. Напроіивь, дѣятельность его ехала ещё болѣе усиленной и разнообразной, при чёмъ статьи его появились не только во всѣхъ почти петербургскнхъ, но и въ нѣЕоторыхъ мос- ковскихъ журналахъ, а также и въ разныхъ га- зетахъ, не исключая и „Сѣверной Пчелы". Чу- ждый всѣхъ литературныхъ дрязгъ и преданный исключительно нзученію своего любнмаго пред- мета — исторіи апглійскоГг литературы, оиъ одно- временно печаталъ въ „Русскомъ Вѣстникѣ" и „Санкпетербургскихъ Вѣдомостяхъ" критическіе разборы замѣчательнѣйшихъ англійскпхъ рома- новъ. Послѣднія статьи, наппсанныя Дружинннымъ, были: „Англійскій наблюдатель въ Оѣверной Аме- рикѣ 11 и „Первые годы царствованія Фридриха Великаго", напечатанныя въ „Русскомъ Вѣст- никѣ" на 1863 годъ и „Англіпскіе романы по- слѣдняго сезона", „Томасъ Гудъ" и шесть статей подъ заглавіемъ „Новости англійской литературы", появившіяся въ „С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ" того же года. Страдая около двухъ лѣтъ разстройствомъ лег- кихъ, онъ, въ исходѣ 1863 года, слёгъ оконча- тельно въ постель, и умеръ 19-го января 1864 го- да въ Петербург!, на 39-мъ году жизии. Онъ похо- роненъ наСмоленскомъкладбшцѣ. На выносъ тѣла его собрались многіе изъ друзей покойнаго, ме- жду прочими: Тургеневъ, Некрасовъ, Фетъ, Бот- кпнъ, Анненковъ, Гаевскій, Гербель и другіе, при чёмъ, по возвращеніи съ похоронъ въ бывшую квартиру покойнаго, на завтракъ, А. А. Фетъ по- чтилъ память покойнаго слѣдующимъ задушев- нымъ стихотвореніемъ: Унолкъ твой голосъ навсегда, II сердце жаркое остыло; Лампаду честнаго труда Дыханье смерти погасило. На миръ усопшаго лица Кладу послѣднее лобзанье! Не взмѣнили до конца Тебѣ ни дружба, ни нризванье! Изаемогающій, больной. Души ты не утратилъ силу И жизни мутною волной Ты чистымъ донесенъ въ могилу. Сни! Вѣчность правды настаетт-, Вокругъ стихаетъ гулъ суровый — И пуза строгая кладётъ Тебѣ на гробъ вѣнецъ лавровый. ДАНТЪ ВЪ ВЕНЕЩИ. Съ змѣёй въ груди, унылый и суровый, Я шелъ одіінъ по площади торговой; Былъ душенъ день, и зной меня иалімъ. Съ усиліемъ и медленно ступая, Я кончилъ путь; но видъ чужого края Изгнаннику былъ тягостенъ, пе миль. Казалась мнѣ мрачна морей столица: Ряды дворцовъ глядѣли, какъ гробница; Безсмысленно бродилъ народъ пустой. Я нзнемогъ— и дрогнули колѣии, И я ирисѣлъ у храма на ступени, Склонясь на мраморъ скорбной головой. Вблизи меня двѣ женщины сидѣли; Одна была стара — едва глядѣли Ея глаза изъ-подъ сѣдыхъ бровей; У той же — юной и пышноволосой — Какъ змѣй семья, къ ногамъ сбѣгали косы, И слышеиъ былъ мнѣ шонотъ пхъ рѣчей. „Взгляни, дитя; воиь тотъ изгнанникъ смѣлый! Не ужился въ Италіи онъ цѣлой. Желѣзный духъ судьбой въ него вложонъ; Онъ въ рубищѣ глядитъ, какъ царь плѣненный; Онъ предался наукѣ потаённой; Въ сердцахъ людей всѣ тайны впдитъ онъ. „Онъ мстилъ за зло, и самъ не знахь пощады; Чтобъ отомстить, онъ самъ въ обитель ада Съ вамииромъ блѣднымъ объ-руку входилъ И видѣлъ тамъ враговъ своихъ мученья, Но не скорбѣіъ, а, полный духомъ мщенья, Проклятьемъ тѣхъ несчастныхъ заклеймплъ". И, крестъ творя, умолкнула старуха; Но въ тотъ же мигъ опять коснулся слуха Дѣвичій говоръ, будто лепетъ водъ: „Въ его глазахъ не видно злого блеску! Скажи мнѣ, мать, не онъ-ли про Франческу Сложиль ту иѣснь, что знаетъ весь народъ? „Какъ страшенъ этотъ нутникъ величавый! Какъ грозенъ видъ главы его курчавой! Небесный огнь её какъ бы спалилъ. Такъ вотъ онъ, Дантъ, неукротимый мститель! Онъ былъ въ аду: нещадный зла гонитель, Онъ всюду зло проклятіемъ клеймиіъ!"