b000000560

250 А. С. ПУШКЖНЪ. XX. ИЗЪ ДРАМЫ „БОРИСЪ ГОДУНОВЪ". 1. Ночь. Келья въ Чудовомъ монаотырѣ. Отецъ Пименъ и Григорій спящій. Пименъ (пишешь предъ лампадой). Ещё одпо послѣднее сказанье — И лѣтошісь окончена моя, Испоінень долгъ, завѣщанный оіъ Боіа Мнѣ грѣшному. Не даромъ ыногихъ лѣіъ Свидѣтелемъ Господь меня ноставилъ И книжному искусству вравумилъ: Когда-нибудь монахъ трудолюбивый Наидётъ мой трудъ усердный, безыменный; Засвѣтитъ онъ, какъ я, свою лампаду И, пыль вѣковъ оіъ хартій отряхнувъ, Правдивыя сказанья иереиишетъ — Да вѣдаютъ потомки иравославныхъ Земли родной минувшую судьбу, Своихъ царей великихъ поминаютъ За ихъ труды, за славу, за добро, А за грѣхи, за тёмныя дѣянья Спасителя смиренно умоляютъ. На старости я сызнова живу; Минувшее проходить предо мною. Давно-ль оно неслось событій полно, Волнуяся, какъ море-окіанъ? Теперь оно безмолвно и спокойно: Немного лицъ мнѣ память сохранила. Немного словъ доходитъ до меня, А прочее погибло невозвратно. Но біизокъ день, лампада догораетъ — Ещё одно послѣднее сказанье... {Пишешь). Григорій {пробуждаясь). Всё тотъ-же сонъ! Возможно-ль? въ третій разъ! Проклятый сонъ! А всё передъ лампадой Старикъ сидптъ да пишетъ — и дремотой. Знать, во всю ночь онъ не смыкалъ очей. Какъ я люблю его спокойный видъ. Когда, душой въ мпнувшемъ погруженный, Онъ лѣтопись свою ведётъ; и часто, Я часто угадать хотѣлъ, о чёмъ онъ пишетъ: О тёмномъ-ли владычествѣ татаръ? О казняхъ-ли свирѣпыхъ Іоанна? О бурномъ-ли Новогородскомъ вѣчѣ? О славѣ-ли отечества? Напрасно: Ни на челѣ высокомъ, ни во взорахъ Нельзя прочесть его сокрытыхъ думъ: Всё тотъ же видъ смиренный, величавый. Такъ точно дьякъ, въ Приказахъ иосѣдѣлый, Спокойно зритъ на правыхъ и виновныхъ. Добру и злу внимая равнодушно. Не вѣдая ни жалости, ни гнѣва. Пименъ. Проснулся, братъ? Григорій. Благослови меня, Честнбй отедъ. Пименъ. Благослови Господь Тебя и днесь, и присно, и вовѣки! Григорій. Ты всё писалъ и сномъ не позабылся; А мой покой бѣсовское мечтанье Тревожило, и врагъ меня мутилъ: Мнѣ снилося, что лѣстшща крутая Меня вела на башню; съ высоты Мнѣ впдѣлась Москва, что муравейникъ; Внизу народъ на площади кииѣлъ И на меня указывалъ со смѣхомъ; И стыдно мнѣ, и страшно становилось — И, иадая стремглавъ, я пробуждался. И три раза мнѣ снился тотъ же сонъ. Не чудо-ли? Пименъ. Младая кровь играетъ. Смиряй себя молитвой и иостомъ — И сны твои видѣній лёгкихъ будутъ Исполнены. Донынѣ, если я. Невольною дремотой обезсиленъ. Не сотворю молитвы долгой къ ночи — Мой старый сонъ не тихъ и не безгрѣшенъ: Мнѣ чудятся то шумные ниры, То ратный станъ, то схватки боевыя, — Безумныя потѣхи юныхъ лѣтъ. Григорій. Какъ весело провёлъ свою ты младость! Ты воевалъ подъ башнями Казани, Ты рать Литвы при Шуйскомъ отражалъ. Ты видѣлъ Дворъ и роскошь Іоанна! Счастливь! А я отъ отроческихъ лѣтъ По келіямъ скитаюсь, бѣдный инокъ! Зачѣмъ и мнѣ не тѣшиться въ бояхь. Не пировать за царскою трапезой? Успѣлъ-бы я, какъ ты, на старость лѣтъ Отъ суеты, отъ міра отложиться. Произнести монашества обѣтъ И въ тихую обитель затвориться.