b000000560

В. А. ЖУКОВСКІЙ. 141 О, кавъ я плакаіъ, какъ вопп.іъ , какъ дико Ропталъ, какъ злобствова.іъ , какъ проклиналъ, Какъ нѳнавидѣлъ жизнь, какъ страстно Невнеылющую смерть любилъ! Оъ двойнымъ Отчаяньемъ и бѣшенствомъ слова Страдальца Іова я повторялъ; „Да будетъ проклята день, когда сказали: Родился теловѣкъ, и проклята Да будетъ ночь, когда мои первый крпкъ Послышался! Да ввѣзды ей не свѣтятъ, Да не взойдётъ ей день, ей не запершей Меня родившую утробу!" А когда я Воспоминалъ слова его печали О томъ, сколь малодневенъ человѣкъ; „Кавъ облако, уходить онъ; какъ цвѣтъ Долинный, вянетъ онъ, и мѣето, гдѣ Онъ прежде цвѣлъ, не узнаётъ его" — О! этой жалобѣ я съ горькимъ плачемъ Завидовалъ. Передо мною всё Рождалося и въ часъ свой умирало; День умиралъ въ зарѣ вечерней; ночь Въ сіяньи дня. Сколь мнѣ завидно было, Когда на небѣ облако свободно Іетѣло, таяло и исчезало; Когда свистящій вѣтеръ вдругъ смолкалъ, Когда съ деревьевъ падалъ листъ. Всё, въ чёмь Я впдѣлъ знаменіе смерти, было Мнѣ горькой сладостью; одна лишь смерть, Смерть, упованіе не быть, исчезнуть — Всему, чтб жило вкругъ меня, давала Томительную прелесть. Но жизнь, жизнь Всего живущаго я ненавидѣлъ И клялъ, какъ жизнь проклятую мою... И съ этой злобой на творенье, съ дикимъ Возстаньемъ всей души нротивъ Творца, И съ несказанной ненавистью противъ Распятаго, отчаянно пошелъ я, Неумирающій, всему живому Врагъ, отъ того погибельнаго мѣста, Гдѣ мнѣ моей судьбы открылась тайна. Томимый всѣми нуждами земными, Меня терзавшими, не убивая, — И голодомъ, и жаждою, и зноемъ, И хладомъ, грозною нуждой влекомый, Я шелъ виерёдъ, безъ воли, безъ предмета И безъ надежды гдѣ остановиться Или куда дойти. Я не имѣлъ Товарищей; со мною братства люди Чуждались; я отъ нихъ гостепріимства И не встрѣчалъ, и не просилъ. Какъ нищій, Я побирался. Милостыню мнѣ Давали безъ вниманья и участья, Какъ лептъ, который мимоходомь Вросаютъ въ кружку для убогихъ, вовсе Незнаемыхъ. И съ злобой я хваталь, Что было мнѣ бросаемо съ презрѣньемъ. Такъ я сыпучими песками жизни Тащился съ ношею моею, зная. Что никуда ее не донесу. И, вмѣстѣ съ смертію, былъ у меня И сонъ, успокоитель жизни, отнята. Что днёмъ въ моей душѣ кииѣло: ярость На жизнь, богопроклятіе, вражда Съ людьми, раздоръ съ собою, и вины Непризнаваемой, но безпрестанно Грызущей сердце, боль— то въ темпотѣ Ночной, вкругъ изголовья моего, Толпою привидѣній стоя, сонъ Отъ головы измученной моей Неумолимо отгоняло. Буря Ночная мнѣ была отраднѣй тихой. Украшенной звѣздамп, ночи: тамъ— Съ мутящимъ землю бѣшенствомъ стихій Я бѣшенствомъ души моей сливался; Здѣсь каждая звѣзда, изъ мрака бездны Встающая одна, межъ одинокихъ. Подобно ей потерянныхъ въ пространствѣ, Какъ бы ругаясь надо мною, мнѣ Мой жребій повторяла, на меня Съ небесъ вперяя пламенное око. Такъ, въ изступленіи страданья, злобы И безнадежности, скитался я Изъ мѣста въ мѣсто; воё во мнѣ скопилось Въ одну мучительную жажду, смерти. „Дай смерть мнѣ! дай мнѣ смерть! то было крикомъ Моимъ и плачемъ, и моленьемъ Предъ каждымъ бѣдствіемъ земнымъ, которымъ. На горькую мнѣ зависть, гибли люди. Кидался въ бездну я стремнины горной; На днѣ ея, о камни сокрушенный, Я ожнвалъ по долгой мукѣ. Море въ лоно Своё меня не принимало; пламень Меня пронзаль мучительно насквозь. Но не сжигалъ моей проклятой жизни. Когда къ вершинамъ горъ скоплялись тучи И тамъ кииѣли молніи, туда Взбирался я въ надеждѣ тамъ погибнуть; Но молніи кругомъ меня вилися. Дробя деревья и утёсы; я же Вилъ пощаженъ. Въ моей душѣ блеснула Надежда, бѣдная, что, можетъ-быть,