b000000560

В. А. ЖУКОВОШЙ. X. ИЗЪ ПОЭМЫ „ВѢЧИЫЙ ЖИДЪ". Погнбъ Ерусалішъ — и оіъ созданья Міръ не вндадъ погибели подобной. О, страшно онъ боролся съ смертнымъ часомъ! Когда въ него, всѣ стѣны проломпвъ, Ворвался врагъ и бросился на храмъ — Народъ въ его толпу, изъ-за ограды Исторгшись, врѣзался и, съ ней спѣпивіпись, Вслѣдъ за собой её вовлёкъ въ средину Ограды. Бой ужасный, грудь на грудь, Тутъ начался — и, наконецъ, спасаясь, Вкругъ Скпніп, во внутренней оградѣ, Столпились мы — отчаянный, послѣдній Израиля остатокъ. Тутъ увпдѣлъ Я несказанное: подъ святотатной Рукою Окинія открылась, стало Намъ видимо невиданное оку Дотоль — ковчегъ завѣта. Въ этотъ мигъ Храмъ запылалъ, и въ Скннію пожаръ Ворвался. Мы, весь гибнущій Израиль, И съ нами насъ губящій врагъ въ единый Сіилпся крикъ, одни — завывъ отъ горя, А тѣ — заликовавъ отъ торжества Побѣды. Вся гора слилася въ пламя, И посреди его, какъ длинный, гору Обвившій, змій, чернѣло войско Рима — И въ этотъ мигъ всё для меня исчезло: Раздавленный обрушившимся храмомъ, Я палъ, почувствовавъ, какъ черепъ мой И кости всѣ мои вдругъ сокрушились. Везиамятство мной овладѣло. Долго ль Продлилося оно — не знаю. Я Пришелъ въ себя, пробившись сквозь какой-то Невыразимый сонъ, въ которомъ всё Въ одно смѣшалося страданье. Боль Отъ раздробленъя всѣхъ костей и бремя Меня давившихъ камней, и дыханья Запёртаго тоска, и жаръ болѣзшг, И нестерпимая работа жизни, Развалины разрушеннаго тѣла Возстановляющей, при страшной эіукѣ И голода, и жажды — это всё Я совокупно вытерпѣлъ въ какомъ-то Смятённомъ, судорожномъ снѣ, безъ мыслп, Безъ памяти и безъ забвенья, съ чувствомъ Неконченнаго бытія, которымъ. Какъ тяжкой грёзой, вся душа Была задавлена и трепетала Тѣмъ трепетомъ отчаяннымъ, какой Насквозь пронзаетъ заживо зарытыхъ Въ могилу. Но меня моя могила Не удержала; я изъ подъ обломковъ. Меня погребшихъ, вышелъ снова живъ И невредпмъ: разбивъ меня на смерть, Меня, ожившаго, они извергли, Какъ скверну, изъ своей громады. Очнувшись, въ первый мигъ я не постигнулъ, Гдѣ я. Передо мною подымались Вершины горныя. Межъ нихъ лежали Долины; всѣ они покрыты были Обломками, какъ будто бы то мѣсто Градъ каменный, обрушившійся съ неба, Незапно завалилъ; и тамъ нигдѣ Не зрѣлося живого человѣка — То былъ Ерусалимъ! Спокойно солнце Садилось, и его прощальный блескъ. На высотѣ Голгоеы угасая, Оттуда мнѣ блеснулъ въ глаза — а я, Её увидя, весь затрепеталъ. Изъ этой повеемѣстной тишины, Изъ этой бездны разрушенья, снова Послышалося мнѣ: „ты будешь жить. Пока Я не приду". Тутъ въ первый разъ Постигнулъ я вполнѣ свою судьбину. Я буду жить! Я буду жить, пока Онъ не нридётъ! Какъ жиА? Кто Онъ? Когда Придётъ?... И всё грядущее моё Мнѣ выразилось вдругъ въ остбвѣ этомъ Погибшаго Ерусалима: тамъ На камнѣ камня не осталось; тамъ Моё минувшее исчезло всё: Всё жившее со мной убито; тамъ Ничто ужъ для меня не оживётъ И не родится; жизнь моя вся будетъ, Какъ этотъ мёртвый трупъ Ерусалима: Безъ смерти жизнь. Я въ бѣшенствѣ завылъ — И бѣшенное произнёсъ на всё Проклятіе. Безъ отзыва мой голосъ Раздался глухо надъ громадой камней -- И всё утихло. Въ этотъ мигъ звѣзда Вечерняя надъ высотой Голгоеы Взошла на небо — и невольно, Сколь мой ни бѣшенствовалъ духъ, въ ея Сіяньѣ тайную отрады каплю Я, съ смертоноснымъ питіёмъ хулы И страшныхъ клятвъ, испилъ; но то была Лишь тѣнь нромчавшагося быстро мига. Что съ онаго я испыталъ мгновенья?