b000000444

I 266 A. Г. ГОРНФЕЛЬД. нас быди поэты выше Достоевского но выразительности образов, по их емкости, по широте и размаху изобра- жения, по пластаческой и живописной силе, то не было ему подобного, не было равного по необычайности, по неожиданности. Мелкими и ничтожными кажутся — хотя бы и убедителыше, хотя бы бесспорные — указания на школу, в которой он принадлежал, на влияния Гоголя или Гофмана^ которые он цретерпел. Все это имеет зна- чение для историка, для которого важно связать поэта с его эпохой, с линией латературного развнтия, с созда- нием стиля, но когда мы просто вчитываемся в Достоев- ского, просто остаемся с ним лицом к лицу, он кажется нам чудом, внеисторическим феноменом, упавшей с неба диковиной. Н это впечатление производят, конечно, не взгляды Достоевского, не его мировоззрение, но его искусство, его люди, его стиль. Поразительна самая связь этих людей с этими воззрениями. Болыпе, чем кто- либо, Достоевский писал с себя, и болыпе, чем у кого- либо, его герои выражагот его мысли. Но иикто никогда не умел, переливая свои воззрения в личность своих героев, сообщать им такую потрясающую живую силу. И у Гончарова Райский сплошь и рядом говорит то, что думал Гончаров, и Потугин в «Дыме» есть выразителв взглядов Тургенева, и Пьер Безухий и Левин живут мыслями и порывами Толстого, но нигде эти мысли не становятся в такой степени самым существом их носи- теля, нигде герои романа не являются в такой мере героями нировозарения, нигде нет этого всепоглощаю- щего эмоционального охвата, делающего из мысли, из слова какой-то заряженный взрывчатым веществом спаряд, шттщттт — —