b000000444

106 А. Г. ГОРНФЕЛЬД. лась всегда к яастоящему труженику, на какой бы ступени обшествеішоГі лестницы он ни находился. 06 этом забыл теперь Розанов, забыл до того, что забыл свои собственвые олова и мысли. Теперь вот у Розанова и Толстой есть органическая, неотгоржимая частица этой бесстыдной и наглой русской литературы. мерзкой по- тому, что она не внушала трудиться. Но в год смерти Толстого, кпгда надо было преклоняться пред Толстым и язвить Успенского, Розаяов писал, что «великое исклкь чение представляет собою Толстой, который отпесся с уважением к семье, к трудящеыуся человеку, к отцам. Это впервые и единственно в русской лнтературе, без подражаний и иродолжеішй». Теперь же, оказывается, и Толстой — прймер того, что мы ничего не умеем: «А вот, видите-лп — издевается теперь Розанов: — мы умеем лю- бить, как Вронскпй Анну», и больше ничего не умеем... Опять: не к тому это говоритсЯ; чтобы язловить Ро- занова на противоречиях. Слишком легко это и бес- цельно, если иметь в виду Розанова. Но в его словах есть на cefl раз правда; и потому надо о них сказать, что эту правду надо иащупать и определить ее место. II. ПАФОС ГЕРОЙСТВА И ПАФОС ТРУДА. Не трудно опровергнуть Розанова. Надо только перебрать в мысли больших русских писателей, чтобы сказать себе, что ни к кому в отдельностіі его грубое слово о них не нодходит. Великая русская литература, литература рус- ских классиков, в сущности глубоко консервативна, кон-