— 263 — еще на другой день; на третій и четвертый день остатки поступали въ дѣвичью; пирогъ доживалъ до пятницы, такъ что одинъ совсѣмъ черствый конецъ, безъ всякой начинки, доставался въ видѣ особой милости Антину, который, перекрестясь, съ трескомъ неустрашимо разрушалъ эту любопытную окаменѣлость, наслаждаясь болѣе сознаніемъ, что это господскій пирогъ, нежелисамымъпирогомъ, какъ археологъ, съ наслажденіемъ пьющій дрянное вино изъ черепка какой-нибудь тысячелѣтвей посуды. А ребенокъ все смотрѣлъ и все наблюдалъ своимъ дѣтскимъ, ничего не пропускающимъ умомъ. Онъ видѣлъ, какъ, послѣ полезно и хлопотливо проведеннаго утра, наставалъ полдепь и обѣдъ. Полдень знойный; на небѣ ни облачка. Солнце стоитъ неподвижно надъ головой и жжетъ траву. Воздухъ пересталъструиться и виситъ безъ движенія. Ни дерево, ни вода не шелохнутся; надъ деревней и полемъ лежитъ невозмутимая тишина— все какъ будто вымерло. Звонко и далеко раздается человѣческій голосъ въ пустотѣ. Въ двадцати саженяхъ слыжно, какъ пролетитъ и прожужжитъ жукъ, да въ густой травѣ кто-то все храпитъ, какъ будто кто-нибудь завалился туда и спитѣ сладкимъ сномъ. И въ домѣ воцарилась мертвая тишина. Наступилъ часъ всеобщаго послѣобѣденнаго сна. Ребенокъ видитъ, что и отецъ, и мать, и старая тетка, и свита— всѣ разбрелись по своимъ угламъ; a у кого не было его, тотъ шелъ на сѣновадъ, другой въ садъ, третій искалъ прохлады въ сѣняхъ, а иной, прикрывъ лицо платкомъ отъ мухъ, засыпалъ тамъ, гдѣ сморида его жара и повалилъ громоздкій обѣдъ. И садовникъ растянулся подъ кустомъ въ саду, подлѣ своей пѣшни, и кучеръ спалъ въ конюшнѣ. Илья Ильичъ заглянудъ въ людскую: въ людской всѣ легли въ повалку по лавкамъ, по полу и въ сѣняхъ, предоставивъ ребятишекъ самимъ себѣ; ребятишки ползаютъ по двору и роются въ пескѣ. И собаки далеко залѣзли въ конуры, благо не на кого было лаять. Можно было пройти по всему дому насквозь и не встрѣтить ни души; легко было обокрасть все кругомъ и свезти со двора на подводахъ: никто не помѣшалъ бы, если бъ только водились воры въ томъ краю. Это былъ какой-то всепоглощающій, ничѣмъ непобѣдимый сонъ, истинное подобіе смерти. Все мертво; только изъ всѣхъ угловъ несется разнообразное храпѣнье на всѣ тоны и лады. Изрѣдка кто-нибудь вдругъ подниметъ со спа голову, посыотритъ безсмысденно, съ удивленіемъ, на обѣ стороны и перевернется на другой бокъ, или, не открывая глазъ, плюнетъ спросонья и, почавкавъ губами или поворчавъ что-то подъ носъ себѣ, опять заснетъ. А другой быстро, безъ всякихъ предварительныхъ приготовленій, вскочивъ обѣими ногами съ своего дожа, какъ будто боясь нотерять драгоцѣнныя минуты, схватитъкружку съ квасомъ и, подувъ на плавающихъ тамъ мухъ такъ, чтобъ ихъ отнесло къ другому краю, отчего мухи, до тѣхъ поръ неподвижныя, сидьно начинаютъ шевелиться, въ надеждѣ на удучшеніе своего положенія, промочитъ горло и потомъ падаетъ опять на постель, какъ подстрѣленный. А ребенокъ все набдюдалъ да наблюдадъ. Онъ съ няней послѣ обѣда опять выходидъ на воздухъ. Но и няня, не- ' смотря на всю строгость наказовъ барыни и на всю собственную водю, не могла противиться обаянію сна. Она тоже заражалась этой господствовавшей въ 06ломовкѣ повальной болѣзныо. Сначала она бодро смотрѣла за ребенкомъ, не нускала далеко отъ себя, строго ворчала за рѣзвость; потомъ, чувствуя симптомыприближавпіейся заразы, начинала упрашивать не ходить за ворота, не затрогивать козла, не лазить на голубятпю или галлерею. Сама она усаживалась гдѣ-нибудь въ холодкѣ: на крыльцѣ, на порогѣ погреба иди просто на травкѣ, повидимому съ тѣмъ, чтобъ вязать чулокъ и смотрѣть за ребенкомъ. Но вскорѣ она лѣниво унимада его, кивая головой. «Влѣзетъ, ахъ, того и гляди, влѣзетъ эта юла на галлерею», думала она почти сквозь сонъ: «или еще... какъ бы въ оврагъ...» Тутъ голова старухи клонилась къ кодѣнямъ, чулокъ выпададъ изъ рукъ; она. • \1
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4