— 254 — смертнагочасаразбудила, наконецъ, голосъ совѣсти и направляла душу къ настоящей стезѣ, отъ которой вевѣжество, туаеядство, привычки и иримѣръ отклоняли грѣшника въ теченіе цѣлой его жизни. «Вася», говорилъ онъ: «Вася, во мнѣ горитъ что-то... Мнѣ душно, мнѣ больно, Вася... Виноватъ я передътобой! Прости меня, Вася, не проклинай моей памяти. He воспиталъ я тебя, какъ долженъ былъ Богу и государю... Будутъ у тебя дѣти, Вася, —воспитывай ихъ въ страхѣ Божіеиъ, обучай наукамъ, служить заставь... Тяжкій мой грѣхъ... Не позволяй, Вася, дѣтямъ ругаться надъ людьми бѣдными и слабыми; не обращай братьевъ твоихъ въ позорище, не тяни изъ нихъ крови христіанской... Все нришшнитея въ послѣднюю минуту. Вѣрь мнѣ, Вася. Тяжело умирать съ нечистой совѣстью. Душно мнѣ, Вася... Вася,, Вася, прости меня...» И Вася, стоя на колѣняхъ, тихо рыдалъ у изголовья умирающаго, и священникъ творилъ молитву надъ ложемъ страданія, «реди оцѣпенѣвшей дворни. Долго продолжалась борьба жизни съ смертью. Долго мучился и томйлся больной. Наконецъ, онъ умеръ. Домъ наполнилея крикомъ и стенаніемъ. Все селеніе лровожало покойника до нослѣдней . его обители. Приживалки и кумушки вопили страшными годосами, приговаривая затверженныя рѣчи: «Батюшка, кормилецъ, Иванъ ты напгь Ѳедотычъ, на jcoro ты насъ покинулъ!..ѵКакъ будетъ намъ жить безъ тебя!... Кто будетъ поить, кормить насъ, круглыхъ сиротъ, кто хлѣбъ доставать! Вѣкъ намъ надъ тобой плакаться, вѣкъ не утѣшиться... Пропала нажа головушка!..» Все это сопровождалось визгомъ и притворнымъ, весьма отвратительнымъ изстуиленіемъ... Но, при послѣднемъ прощаньи, на многихъ лицахъ изобразилось истинное горе. Любовь мужика къ ■барину, любовь врожденная и почти неизъяснимая, пробудидась во всей силѣ. По мнѳгимъ крестьянскимъ бородамъ покатились, крупныя слезы, и по едва понятному чувству великодушнаго самоотверженія даже бѣдные дураки, вѣчно осмѣянные, вѣчно мучимые пОкойникомъ, неутѣшно плакали надъ свѣжей его могилой. И надо ему *) отдатв справедливость, Онъ хотя не уяичтожилъ вовсе существовавшій при отцѣ порядокъ, но, по крайней мѣрѣ, измѣнилъ его во многомъ: шутовъ отослалъ въ столярную, кучера посадилъ на козлы, а самъ выпивалъ не болѣе двухъ рюмокъ травничка въ день: одну передъ обѣдомъ, другую передъ ужнномъ. Не слѣдуеіъ однако думать, чтобъ онъ вооружался правилами грозной нравственности и барабанилъ громкими словами. Оовсѣмъ нѣтъ. To, что заннмало и тѣшило Ивана Ѳедотовича, не казалось ему отвратительнымъ, а только не заннмало и не тѣшнло его вовсе. Онъ понималъ, что можяо забавляться дураками, только самъ не находилъ въ нихъ ничего смѣшяого. Оловомъ, онъ едѣлался добрымъ человѣкомъ не по убѣжденію, а такъ себѣ, потому что иначе быдо бы ему какъто неловко и непріятно. Съ одной стороны, онъ помнилъ живо поелѣднее, страшное поученіе умиравшаго отца; съ другой стороны, просвѣщеніе, которое незамѣтнымъ образомъ распространяется повсюду, заглядывая въ села и деревни, пе миновадо Мордасъ и стало исподволь подкрадываться къ Василію Ивановичу, заговаривая съ нимъ не европейскими пустыми изрёченіями, а понятнымъ ему языкомъ. Такимъ образомъ понялъ онъ, что собственное его благосостояніе зависитъ отъ благосостоянія его крестьянъ, и тогда занялся всѣми силами добрымъ дѣдомъ, и безъ того милымъ его мягкосердому свойству. Онъ началъ, правда, управлять по русскойметодѣ, по опыту старожиловъ, безъ агрономическихъ фокусовъ, безъ фи- .тантропическихъ усовершенствованій; но помѣщикъ понималъ мужика, мужикъ понималъ помѣщика, и оба стремились безъ насильственныхъ- толчковъ, а правильно, къ дѣли усовершенствованія. Василій Ивановичъ былъ человѣколюбивъ и правосуденъ. Крестьяне стади обожать его, уже не по долгу, имъ привычному, но изъ святой благодарности. У Васидія Ивановича *) Василію Ивановігау.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4