— 224 — назадъ и поглядѣлъ на него пристально. Ему случалось видѣть немало всякаго рода людей, даже такихѣ, какихъ намъ съ читаітелемъ, можетъ-быть, никогда ве придетсй увидать; но такого онъ еаце не видывалъ. Лицо его не представлядо нйчѳго особеннаго: оно было почти такоеже, какъ у многихъ худощавыхъ стариковъ; одинъ подбородокъ только выступалъ очень далеко впередъ, такъ что онъ должеиъ былъ веякій разъ закрывать его платкомъ, чтобы не заплевать; ыаленькіе глазки ещѳ не потухли и бѣгали изъподъ высоко выросшихъ бровей, какъ мыши, когда, выеунувши иЗъ темныхъ норъ остренькія морды, насторожа упги и моргая усомъ, онѣ высматриваютъ, не затаилсяли гдѣ котъ или шалунъ-мальчншка, и нюхаютъ подозрйтельно самый воздухъ. Гораздо замѣчательнѣе былъ нарядъ его: никакими средствами и стараньями нельзя бы доконаться, изъ чего сострянанъбылъ его халатъ: рукава и верхнія полы до того засалилнсьи залоенились, что походили на юфть, какая идетъ на сапоги; назади вмѣсто двухъ болтались четыре полы, изъ которыхъ охлопьями лѣзла хдончатая бумага. На шеѣ у него тоже было повязано что-то такое, котораго нельзя было разобрать: чулокъ ли, подвязка ли, или набрюпшикъ, только никажъ не галстукъ. Словомъ, если бы Чичиковъ встрѣтилъ его, такъ принаряженнаго, гдѣ-нибудь у церковныхъ дверей, то, вѣроятно, далъ бы ему мѣдный грошъ, ибо •къ чести героя нашего нужно сказать, что сердце у него было сострадательное, и онъ не могъ никакъ удержатйея, чтобы не нодать бѣдному человѣку мѣднаго гроша. Но предъ нимъ стоялъ не нищій: предъ нимъ стоялъ помѣщикъ. У этого помѣщика была тысяча слишкомъ душъ, и понробовалъ бы кто Haflte у кого столько хдѣба зерномъ, мукою и просто въ кладяхъ, у кого бы кладовыя, амбары и сушила загромождѳны были такимъ множествомъ холстовъ, суконъ, овчинъ выдѣланныхъ и сыромятныхъ, высушенньши рыбами и всякой овощью, или губиной. Заглянудъ бы кто-нибудь къ нему па рабочій дворъ, гдѣ наготовлеяо было на запасъ всякаго дерева и посуды, никогда; не употреблявшейся —ему бы показалоеь, ужъ не попал-ъ ли онъ какънибудь въ Москву на щепной дворъ, куда ежедневно отправляются расторонныя тещи и свекрухи, съ кухаркамипозади, дѣлать свои хозяйотвенные запасы, и гдѣ горамй бѣлѣетъ всякоЪ дерево—митое, точеное, яаженое и плетеное: бочки, пересѣки, ушаты, лагунь, жбаны съ рыльцами и безъ рылецъ, побратимы, лукошки,, мыкольники, куда бабыкладутъ свои мочки, и прочій дрязгъ, коробья изъ тонкой гнутой рсины, бураки изъ плетѳной береетки, и много всего, что идетъ на потребу богатой и бѣдной Руси. На что быг казалось, нужна была Плюжкину такаж гибель подобныхъ издѣлій? во всю жизнь не пришлось бы ихъ унотреблять даже на два такія имѣнія, какія были у nerono ему и этого казалось мало. Не довольствуясь симъ,- онъ ходилъ еще каждый день но улицамъ своей деревни, заглядывалъ нодъ мостики, иодъ перекладины, и всё, что ни попадалось ему: старая подожва, бабья тряпка, желѣзный гвоздь, глиняный черенокъ,—все тащилъ къ себѣ. и складывалъ въ ту кучу, которую Чичиковъ замѣтилъ въ угду комнаты. «Вонъг уже рыболовъ ношелъ на охотуЬ говорили мужики, когда видѣли его, идущаго на добычу. И въ самомъ дѣлѣ, послѣ него не зачѣмъ было мести удицу: случилось проѣзжавшему офицеру потерятьшпору,—шпора эта мигомъ отправлялась въ извѣстную ручку; если баба, какъ-нибудъ зазѣвавшись у колодца, позабывала ведро-—онъ утаскивалъ и ведро. Впрочемъ,, когда примѣтившій мужикъ уличалъ его^ тутъ же, онъ не спорилъ и отдавалъ похищенную вепц>; но если только она попадала въ кучу, тогда все кончено: онъ божился что вещь его, куплена имъ тогдато, у того-то, или досталасьотъ дѣда. Въ комнатѣ своей онъ подымалъ съ пола все,: что ни видѣлъ: сургучйкъ, лоскутокъ бумажки, перышко, и все это *нъ кдалъ на бюро или па окошко. А вѣдь было время, когда онъ толькобылъ бережливымъ хозяиномъі былъ женатъ и семьянинъ, и сосѣдъ заѣзжаЛъ къ нему пообѣдать, слушать и учиться у него хозяйству и мудрой скупости Beet
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4