- 213 i! ня! я, малороссійскій дворяяинъ Горденко, живой замороженъ за то, что осмѣлился говорить правду; тысячи, подобно мнѣ, за нее измучены, и все по волѣ Бирона. Народъ твой страдаетъ. Допр.оси обо всемъ кабинеть-министраВольщскаго, и облегчи тяжкую участь твоей Россіи, удаливъ отъ себя злодѣя и лицемѣра, всѣмъ ненавиетнаго». Судорожно скомкавъ бумагу—за пазуху ее, потомъ спросилъ торопливо: «куда мы это все?» Послышался шумъ позади ихъ... оба вздрогнули. Кто-то вожелъ —это былъ Еудьковскій. Будто по чутью, онъ угадалъ, что нуженъ первому человѣку въ имперіи, и явился при немъ. — Кстатя, любезный!—сказадъ Биронъ, обратясь къ шжику:—убери съ Липманомъ все это лоскорѣе... куда хочешь... хоть въ свои карманы. По одной милости за каждый кусокъ... He дожидаясь окончанія рѣчи своего патрона, Еульковскій —^у убирать куски льду то въ карманы, то за назуху, то въ ротъ. Послѣднее дѣлалъ онъ единственно, чтобъ показать, до какой степенионъ' приверженъкъ нервому человѣку въ имперіи. Онъ успѣлъ вынести въ два раза кучи льду за уголъ дома, спугнуть стоявшаго тамъ недоброжелателя, приводившаго въ движеніе статую, очистить мѣсто, гдѣ разбросанъ былъ ледъ, и мокрый, црохваченный морозомъ, ненримѣтно вмѣіпался въ свиту гоеударыни, входившей въ ледяной домъ. Какъ не сказать при этомъ сдучаѣ: высокое самоотверженіе, достойное римЛянина!—внраженіе, которымъ любилъ щеголять самъ Биронъ, жогда жертвовалъ выгодами своего отечества личной пользѣ своей. Государыня обошла весь домъ, во всѣхъ ютдѣленіяхъ останавливалась и изволида разематривать каждую вещь съ бодыпимъ вниманіемъ, но не спрашивала уже о ледяной статуѣ, какъ будто боялась черезъ яее новаго оскорбленія. Лажечнжовя. 67. ЕВГЕНІИ ОНѢГИНЪ; а) воспитанів онѣгина. Онѣгинъ, добрый мой пріятель, Родился на брегахъ Невы, Гдѣ, можетъ-быть, родились вы, Или блистали, мой читатель. Тамъ нѣкогда гулялъ и я; Но вреденъ сѣверъ для меня. Служивъ отлично, бдагородно, Додгами жилъ его отецъ, Давалъ три бада ежегодно И промотался наконецъ. Оудьба Евгенія хранила: Оперва madame за нимъ ходида, Потомъ monsieur ее-смѣниіъ. Ребенокъ былъ рѣзовъ, но милъ. Monsieur ѴАЪЫ, французъ убогой, Чтобъ не измучилось дитя, Учидъ его всему шутя, йе докучалъ моралью строгой, Слегка за шалости бранилъ, И въ Іѣтній садъ гудять водилъ. Когда же юности мятежной ; Пришла Евгенію пора, Пора надеждъ и грусти нѣжной. Monsieur прогнали со двора. Вотъ мой Онѣгинъ на свободѣ; Остриженъ но послѣдней модѣ; Какъ dandy лондонскій одѣтъ, И наконецъ"увидѣлъ евѣтъ. Онъ по-французски соверженно Могъ изъясняться и писалъ, Легко мазурКу тандовадъ И кланялся непринужденно: Чего жъ вамъ болыне? Свѣтъ рѣшилъ, Что онъ уменъ и очень милъ. Мы всѣ учидись понемногу, Чему-нибудь и какъ-нибудь: Такъ воспитаньемъ, слава Богу, У насъ не мудрено блеснуть. Онѣгинъ былъ, по мнѣнью многихъ (Судей рѣшительныхъ и строгихъ), Ученый малый, но педантъ: Имѣлъ онъ счастливый талантъ, Безъ принужденья въ разговорѣ, Еоспуться до всего слегка; Ы
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4