— 200 — Въ двѣ минуты Милославскій и сдуга его быди уже совсѣмъ одѣты. Они съ трудомъ могли выйти за ворота дома; еся ихъ улица, ведущая на городекую площадь, кинѣла народомъ. — Тише, дѣтушки, тише!—говорилъ, запыхавшись, одинъ сѣдой старикъ, котораго двое взрослыхъ внучатъ вели подъ руки:—дайте духъ перевеети! —Ну, отдохни,дѣдушка!—сказалъодинъ изъ внучатъ, —да только поскорѣе, a то какъ опоздаемъ, такъ не продеремся къ Лобному мѣсту... — И не усдышимъ, что будетъ говорить Еозьма Мининъ,—подхватилъ другой внукъ. —Ну, что, отдохнулъ ли, родимый? — Ухъ, батюшки... Погодите... вовсе уморился. —Напрасно,дѣдушка тынеосталсядома. — Что ты, дитятко!.. Побойся Бога! остаться дома, когда дѣло идетъ о томъ, чтобъ животъ свой положить за матушку святую Русь!.. Да если бы и васъу меня не было, такъ я подзкомъ бы приползъ на городекую площадь. — Постой-ка!.. Да вотъ и батюшка!— сказалъ нѳрвый внукъ. —Втроемъ-то мы тебя и на рукахъ донесемъ. Оынъ и двое внучатъ, подхватили на руки старика, пустились почти бѣгомъно улицѣ. — Да что жъ ты отстаешь, жена!^сказалъ, пріостановясь, небольшого роста, но шютный посадскій, оборотясь къ толстой горожанкѣ, которая, спотыкаясь и едва дыша отъ усталости, бѣжада вслѣдъ за нимъ. —і Задохнулась, Терентій Никитичъ!.. Видитъ Вогъ, задохнулась! — Вотъ то-то же! и зачѣмъ тебя нелегкая понесла! сидѣда бы дома на печи. — И, батюшка! да развѣ я не хочу также посдушать, о чемъ вы на пдощади толковать будете? — Вѣстимо о чемъ: когда итти на супостатовъ. —^ И ты пойдешь, Терентій Никитичъ? — А какъ же) развѣ я не такой же правосдавный, какъ и всѣ? — А ребятишки-то наши! На кого ихъ покинешь?.. вѣдь мадъ-мада меныпе!.. —■ Да, жадь; что маленьки! Правда, старшему двѣнадцать годковъ, такъ онъ отъ меня не отстанетъ. — Какъ, батюшка!.. Ты хочешь?.. — А что жъ? не подыметъ рогатины, такъ съ ножомъ нойдетъ. Авось хоть одного супоетата на тотъсвѣтъ отправитъ; и то бы сдава Богу! Тутъ новая толпа, хлынувъ рѣкою изъ поперечной удицы, увдекла съ собою посадскаго и его жену. Какъ бурное море, шумѣлъ и волновадся народъ на городской площади. Бояре и простолюдины, именитые граждане и люди- ратные,—всѣ тѣснились вокругъ Лобнаго ' мѣста; на всѣхъ лицахъ изображалось нетерпѣдивое ожиданіе. Вдругъ народъ зашумѣдъ бодѣе прежняго, раздались громкія воскдицанія: «Вонъ онъ!» и чедовѣкъ среднихъ лѣтъ, весьма просто одѣтый, но осанистый и видный собою, взошелъ на Лобное мѣсто. Оборотясь къ соборпымъ храмамъ, онъ трижды сотворилъ крестное знаменіе, поклонился на всѣ четыре стороны—и, ио мановенію руки его, утихло все вокругъ Лобнаго мѣста; мало-по-малу модчаніе стало раснространяться по всей площади; шумъ отдалядся; глухой говоръ безчисденнаго народа становился все тише... тише... и черезъ нѣсколько минутъ лишенный зрѣнія могъ бы подумать, что городская площадь совершенно опустѣла. — Граждане нижегородскіе! —начадъ такъ безсмертный Мининъ.—Ето изъ васъ не вѣдаетъ всѣхъ бѣдствій царства русскаго? Мы всѣ видимъ его гибедь и разореніе, а помощи и очищенія ниоткуда не чаемъ. Доколѣ злодѣямъ и супостатамъ напоять землю русскую кровію нашихъ братьевъ? Доколѣ правосдавнымъ стонать подъ позорнымъ ярмомъ иновѣрдевъ? Отвѣтствуйте, граждане нижегородскіе. Потерпимъ ли мы, чтобъ царствующій градъ повиновадся воеводѣ инопдеменному? Предадимъ ли на поруганіе пречистый образъ Владимирскія Божія Матери и чистыя многоцѣлебныя мощи Петра, Алексія, Іоны и всѣхъ московскихъ чудотворцевъ? Покинемъ ди въ рукахъ иновѣрдевъ сиротствующую Москву?.. Отвѣтствуйте, граждане нижегородскіе!
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4