— 389 — развитіе и передивы, оттѣняя каждый изъ нихъ новыми чертами и такимъ образомъ все иолнѣе и полнѣе раскрывая предъ нами свое душевное настроеніе. Эта ис- •кусная постепенностьвъ изобралгааіи чрства не имѣетъ ничего общаго со старинными пріемами риторическаго распространенія: она вѣрна психологически и потому производитъ глубокоѳ впечатлѣніе. А что она выработана Батюшковымъ сознателъно, это всего яснѣе, быть-можетъ, доказывается тѣмъ, что поэтъ рѣдко прийерегаетъ къ концу своихъ стихотвореній самый сидьный аккордъ своей лиры: напротивъ того, онъ обыкновенно предпочитаетъ заключить пьесу смягченными, пониженными тонами, которые замираютъ постепенно, словно теряются вдали, какъ звуки Эоловой арфы, и тѣмъ дольше удерживаютъ душу читателявъ тоиъ настроеніи, какое желалъ вызвать поэтъ. Нужно было воспитать въ себѣ тонкое художественное чувство, чтобы задавать подобныя задачи своемутворчеетву. Иразрѣшеніе этихъ задачъ было тѣмъ труднѣе для Батюшкова, что онъ сознавалъ всю недостаточностьили, вѣрнѣе сказать, всю необработанностьтогоматеріала, которымъ ему приходилось. орудовать: я разумѣю русскій литературныйязыкъ его врѳмени. Дѣйствительно, подъ перомъ тогдашнихъ нисателейрусскій стихъ едва начиналъ пріобрѣтать гладкость, а силы, звучности и гармоніи достигалъ очень рѣдко; русская поэтическая рѣчь еще представляла нестройную смѣсь высокодарвыхъ славянизмовъ съ сухимв или даже пошлыми выраженіями самой обыденной фразеодогіи; ради соблюденія размѣра, слова часто располагадись въ стихахъ очень произвольно, такъ что смыслъ рѣчи становилея запутаннымъ. Батюшковъ сильно возмущался этиминедостаткании причину ихъ предполагалъ въ самомъ свойствѣ нашего лзыка. Какъ въ- русскомъ, такъ и въ языкахъ германскаго корня, онъ находилъ «суровость, глухіе или дикіе звуки, медленность въ выговорѣ и нѣчто принадлежащеесѣверу». «Ясмѣшонъ по совѣсти», писалъ онъ Гнѣдичу, окончивъ своего «Умирающаго Тасса»: «не похожъ ли я на слѣпого нищаго, который, услышавъ прекраснаго виртуоза на арфѣ, вдругъ вздумалъ воснѣвать ему хвалу на волынкѣ или балалайкѣ? Биртуозъ—Тассъ, арфа—• языкъ Италіи его, нищій—я, а балалайка—языкъ нашъ, жесткій языкъ, что ни говори». Жесткости русскаго языка онъ противополагалъ музыкальность италіанскаго, которымъ восхищался въ стихахъ Данта и Петрарки, Аріоста и Тасса. Такой приговоръ надъ .нашиыъ богатымъ и ирекраснымъ языкомъ, конечно, несправедливъ; но къ сужденію Батюшкова должно быть снисходительнымъ:наномнюеще разъ, что онъ имѣлъ въвиду только скудный литературный языкъ своего времени, а не свѣжую, живую и образную рѣчь народную, которую онъ еще не научнлся цѣнить. Замѣчу кстати, что онъ не былъ исключительнымъврагомъи славянизмовъ; онъ вооружался только противъ злоупотребденія имн, но въ то же время признавалъ, что «верхъ искусства—нохищать древнія слова и давать имъ мѣсто въ нашемъ языкѣ». Бообще, онъ былъ того убѣжденія, что литературный языкъ создается тонкимъ чутьемъ и изящнымъ вкусомъ нисателей, и что созданіе русскаго литературнаго языка еще не закончено, еще нуждается въ образованныхъ дѣлателяхъ. Самъ Батюшковъ не кало потрудился надъ обработкой нашей ноэтической рѣчи: въ его стихотвореніяхъ встрѣчаетея много нрекрасныхъ выраженій и оборотовъ, которыхъ нѣтъ у писателей бодѣе ранняго времени, но которые были усвоены поэтами нозднѣйшими. Что касается собственноверсификаціи, то стройность,сжатостьи вообще изяществойталіанскаго стиха послужили ему образцомъ, по которому онъ старался выработать свой собственный стихъ. И усилія его были не напрасны: въ произведеніяхъ Батюшкова, особенновъ пьесахънозднѣйшей норы, стихъ его нріобрѣтаетъ гармонію, гибкость и упругость, небывалыя дотолѣ въ русской поэзіи. Есть наспажденіе^и въ дикости лѣеовъ, Есть радооть на приморскомъ брегѣ, И есть гармонія въ оѳмъ говорѣ валовъ, Дробящихся въ пустынноаъ бѣгѣ. Я ближняго шобжю, ноты, природа-мать, Для сердца ты всего дороже!
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4