b000000219

— 295 — потому что знаю, что изменился я не для себя, не для людей, а потому, что не мог иначе. Не могу и тебя обвинять, что ты не пошла за мной, а благодарю тебя и с .любовью вспоминаю и буду вспоминать за то, что ты дала мне. «Прощай, дорогая Соня. ■ . Любящий тебя Іев Толстой». 8 июля 1897 года. На конверте была надпись: «Если ие будет особого от меня об этом письме ре- шения, то передать его, после моей смерти, С. А — не». Это поручение дано было кн. Ник. Леон. Оболенскому, мужу Марьи Львовны. Сначала это письмо хранилось под обивкой старого кресла и это место было извест- но только Л. Н — чу и Ник. Леон- — чу; потом, когда Л. П— ч узнал, что кресло .должно было перебиваться, от отдал его на хранение Ник. Леон — чу и тот отдал его С. А — не, когда Л. П — ча не стало. Можно думать, что духоборческое дело было одной из главных причин, заста- вивших Л. Н — ча отложить свой уход, так как иоложеине расселенных духоборов становилось все тяжелее и тяжелее и ко Л. Н — чу стали стекаться сведения, не оставлявшие сомнения о том, что помощь необходима немедленная. И оставшиеся ие сосланными друзья Л. Н — ча занялись этой помощью под его руководством. А вокруг самого Л. Н — ча продолжалась все та же кипучая жизнь. В августе он писал Черткову: «То, что вы хотите, чтобы я написал к изданию краткого евангелия и к хри- стианскому учению, я постараюсь написать поскорее и прислать вам, но сейчас так слаб, что ничего не могу делать, кроме работы над статьей об искусстве, которую вот-вот кончаю. Я дал уже переписывать Тане на ремингтоне и последние дни читал вслух собравшимся у меня: Гшщбург (скульптор), Касаткин, Гольденвейзер (музыкант) и Соболев, «имйк, живущий у нас учитель для Миши; тут асе Сережа- сын, барышни Стаховичи. Я думаю дочесть нынче. И при чтении вижу, что несмотря на все ее недостатки, она имеет значение. Прямо сказать, мое отношение к этой статье такое: мне кажется ничтожным сравнительно ее содержание, а между тем не могу от нее оторваться, и меня сильно занимают и нравятся мне мысли, кото- рые я в ней выражаю. «Слаб же я оттого еще, что у нас пропасть посетителей, беспрестанно приез- жающих;. сейчас получили телеграмму из Москвы от Ломброзо, который хочет при- ехать. Все это тратит время и силы и ни на что не нужно. Ужасно жажду тишины и спокойствия. Как бы я счастлив был, если бы мог кончить мои дпи в уединенм и, главное, в условиях, не- противных и мучительных для совести. Но видно, так надо. По крайней мере я ие знаю выхода». В последних строках этого письма виден ясный намек на то, что решение его об уходе созрело в нем и он собирался привести его в исполнение; препятствие к исполнению этого решения он принимал, как повеление высшей волк и смиренно под- чинялся, ей. • Вскоре после этого письма Л. Н — ч писал мне в Бауск: «Милый и дорогой друг Н... Беспрестанно думаю о вас и находит 1 страх, что то стеснение — мысль о том, что вас не выпустят из того места, где вы живете!, удручает вас и что вы больно чувствуете свою несвободу. Напишите, правда ли это. Мне это показалось по вашему последнему письму. Если это есть, то боритесь. Это несправедливо, мы все стеснены ж не свободны не в том, так в другом смысле. В ва- шем же случае дело не в стеснении свободы, а в том, чтобы не иметь зла на тех, .кто кажутся виною этого стеснения. «О духоборах статью Б. ни одна газета не хотела печатать и потом напечатали