b000000216

Несомненно, между строкъ рецензіи Ѳ. И. Буслаева на трактата И. И. Давыдова можно прочесть много. Одной изъ причинъ гнѣва рецензента нельзя не видѣть въ томъ, что фи- лософствующій теоретикъ позволилъ себѣ издѣваться надъ Ѳ. И., какъ надъ недалекимъ{\) человѣкомъ, неснособнымъ къ абстрактному мышленію (см. выше, стр. 12), и считалъ себя лучшимъ знатокомъ искусства, изучавъ однако же одну лишь теорію. Зато и Ѳ. И. не щадитъ высокомѣрнаго гра- мотея-пуриста: его заморское философствованіе — туно, онъ лишь выписываетъ изъ чужихъ, нѣмецкихъ грамматикъ, не нонимаетъ новой историко-грамматической школы, разрушаетъ въ языкѣ связь съ презираемою имъ стариною, считаетърус- скій языкъ мертвымъ; Давыдовъ, отстраняясь отъ народности и древней письменности, не понимаетъ и живого развитія языка, хочетъ учить, и ничему самъ не учится, по наслышкѣ знаетъ Добровскаго и Гримма, выхватываетъ свои философско- лингвистическія начала изъ Беккера (даже и славистику) и не изучалъ В. Гумбольдта. Наконецъ Ѳ. РІ. прямо указываешь (стр. 15 выше) на личность И. И.: это — человѣкъ ученый (иронія?), но „отъ его дружбы ожидай себѣ больше зла, чѣмъ отъ его непріязни", и заключаетъ: „нельзя уважать (Давыдова), человѣка, который вредитъ многимъ своими продѣлками". Теперь для сравненія приведемъ другой отзывъ объ уч;еныхъ заслугахъ И. И. Давыдова, — оффиціальную оцѣнку его-