b000000186

30 Л ю д и З е м л и В л а д и м и р с к о й 31 П О Н О М А Р Ё В сопровождал дедушку. Помню, он говорил, что пианино уже отметило сто пять или сто десять лет. Дедушка любил наигрывать русские народные песни. Играл также Мендельсона, «Синенький, скромный плато- чек», «На позицию девушка провожала бойца», — это одна из любимых была. Он её мог даже напевать. Особенно, ког- да у нас собиралась хорошая компания. Гости, дедушкины единомышленники, старались поддер- жать тот дух, который создавалМихаил Александрович сво- ей харизмой, своим поведением. Он мог обаять, очаровать, увлечь, всегда мог работать с большим количеством людей и привлекал к себе интерес. Он был центром любой компа- нии. А когда приезжали владимирские гости, он искренне радовался. Но даже когда их не было рядом, он созванивал- ся, писал поздравительные открытки к праздникам. А со- чинять их он умел очень оригинально, тепло и задушевно. Целое искусство это было, которое вошло в традицию. Была у него и своя, — может быть, такая закрытая — жизнь. Это когда он работал в своем кабинете. Блокноты, телефон с диском белым. Это была его рабочая зона какая-то. А ког- да он выходил в гостиную, то преображался, выражение глаз теплело. Он становился таким домашним, уютным. Он очень уважительно относился к нам, особенно к бабушке. Я не видела никаких конфликтов. Видела лишь понимание и умение договариваться. Он делал это очень красиво и ин- теллигентно. А в его кабинете я любила разглядывать кар- тины, а также многочисленные альбомы из тех стран, где побывал дедушка: о Казахстане, например, об Элисте, о Че- хословакии... А ещё мне нравились его остро отточенные цветные карандаши для работы. У него был такой красный швейцарский ножичек, которым он доводил карандаши до идеальной остроты. И мне точил. Я любила рисовать. Ка- рандаши назывались «Кремлёвскими», как сейчас помню. Иногда дедушка доставал старые фотографии, показывал мне, рассказывал, кто на них изображён. Это были снимки, пожалуй, начала XX века. Семейные фотографии. На них был и отец моего деда — прадедушка, значит. И хотя дедуш- ка был видным партийным деятелем, чувствовалось, что он продолжал оставаться по-крестьянски простым. Он всег- да мог понять чаяния простого человека. А рассматривая старые фотографии, часто вспоминал свое детство. Судя по рассказам, он был шаловливым. Вот дед моего деда служил на флоте двадцать пять лет. Когда он стал уже стареньким, у него была лысина. И мой дедушка — мальчишка тогда — с печки кидал на эту лысину котёнка. Старик пугался, детво- ра смеялась, а Миша — мой дедушка — получал заслуженную трёпку. Для меня дедушка был образцом, которому хотелось под- ражать. Он, казалось мне, был талантлив во всём. Был заме- чательным педагогом, очень лояльным, умел найти общий язык и с детьми, и с людьми, которые имели определённое положение и высокий статус, с известными личностями и важными политиками тех времён. Когда он готовился к важным выступлениям, встречам, поездкам, он был одним человеком. Когда он отдыхал, об- щался с домашними, это был уже другой человек. Более от- крытый, душевный, добрый. Он часто улыбался, шутил. Но- сил он, конечно, строгие костюмы — такой стиль тогда был. И всё же выбирал их более светлых оттенков. Рубашки — го- лубые или белые. Это точно. Других цветов не признавал. В этом плане он был бескомпромиссным. Я понимаю, что воспоминания мои несколько сумбурны. Прыгаю с одного на другое. Это, — как калейдоскоп, как «по- ток сознания». Помню, когда приезжали гости из Владими- ра и дедушка закрывался с ними в своём кабинете, я подхо- дила к двери и старалась заглянуть: что там у них? Однаж- ды услышала про себя: мол, ребенок талантливый, нужно учить его английскому языку, музыке. А потом вдруг: «Анна, отойди от двери и не подслушивай!». Это уже строгим го- лосом.