b000000186

24 Л ю д и З е м л и В л а д и м и р с к о й 25 П О Н О М А Р Ё В неплохо, лучше других своих коллег и всегда неясно было, кто победит. Их оставляли вдвоём. Меня допускали, потому что мог иногда обыграть и того, и другого и вёл себя тихо. Обычно, игра проходила мирно, с шутками, «подковырками» и всегда с обсуждением текущих рабочих дел. Обсуждали свои планы, подчинённых, поездки, и много-много всего, о чём не поговоришь на бюро и не прочитаешь в газетах. Не ходить же на приём друг к другу! Когда речь заходила о мо- сковском начальстве, меня выставляли. Но иногда их игра заканчивалась страшным скандалом и даже грохотом летя- щих киёв. Не из-за забитых шаров, хотя оба иногда прижули- вали. Тихон Степанович был, наверное, единственным, кто возражал, спорил с отцом и мог его разозлить. У Пономарё- ва белели и сжимались губы, глаза прищуривались, из них вылетали острые лучи. Мало, кто мог такое вынести. Даже предчувствие события заставляло меня удирать. Оконча- ние разговора могло произойти через месяцы, но чаще на следующий день после «партии на бильярде», на скамейке около дачи. Дача была одна, территория огорожена одна, а скамейки две: одна под яблонями, другая под соснами. Все домочадцы как можно дальше и незаметнее обходили эти скамейки. Его привлекала не только физическая, но и другая культу- ра. Например, музыкальная. Кроме балалайки, он играл на баяне и аккордеоне. На выпускном вечере в университете он был единственным «штатным» баянистом. В большущей компании друзей в Перми все праздники и застолья прохо- дили под его аккомпанемент. При переезде в Москву друзья подарили ему баян. У него уже был один, старенький, мама ругалась, потому что это были самые крупные и неудобные вещи после пианино. Но пианино пересылали в контейнере, да и досталось оно в наследство маме от её дяди Семёна Ми- хайловича, врача и единственного городского интеллигента в старшем поколении нашей семьи. В Москве баян был не- популярен, да и компании не было. Сначала исчез один, да и второй до Владимира не доехал. А вот пианино повторило все переезды отца, даже после смерти мамы. Папин репертуар был небольшой: «Барыня», полонез Огин- ского, «Тёмная ночь» и другие популярные песни. Расширить список не хватало времени, тем более, что он никогда и нигде не учился музыке. Совершенно не знал нот! Всё подбирал по слуху и играл на всех инструментах по памяти! Особое место занимали несколько произведений вообще неизвестных му- зыкальномумиру. Этобылаоченьэнергичная, торжественная, непростая музыка. То, что это его собственные произведения, подтверждает моя сестра Лида, профессиональный музы- кант. Всю свою трудовую жизнь, до пенсии, она преподавала фортепиано, сольфеджио и теорию музыки во владимирском музыкальном училище. До последних дней отца появление Лиды в его доме было праздником. Усаживал её за пианино и просил играть. Специально для него она составляла концер- тыиз любимых произведений. Лида и сейчас с удовольствием играет эти подборки часами. Отец даже пострадал из-за своей любви к музыке. Когда Лиды рядом не было ( «механическую» музыку не любил), а душа просила песни, — обратился к истокам, к природе. Слу- шал песни соловья. Благо, в саду и соседнем овраге их жило несколько. Но что делать, когда весна уйдёт? Есть же маг- нитофон. Он с магнитофоном пытался ближе подкрасться к певцу, ещё ближе, ещё... Милиционер, дремавший на дежур- стве около дома, вскочил от треска и громкой возни в виш- нёвых кустах и бросился узнать, в чём дело. Отец оправды- вался: дескать, доски на заборе все сгнили. Магнитофон был хороший, корейский и записал не только соловья, но и треск забора, восклицания падающего отца и его ночные объяс- нения с милицией. Долгие годы всем гостям он с гордостью преподносил эту запись, правда, её первую часть. А вторая часть, так же как и царапины, помешавшие на следующий день ему выйти на работу, и долгие боли в руке, и нелестные отзывы мамы о его ночных похождениях, скоро забылись.