ЛАМПАДА Начиналось как обычно: сначала рюмочками, потом дедовыми лафитничками, потом стаканами. Пил, как сапожник, до потери сознания. Жена не выдержала, бросила меня. А у нас двое сынишек малолеток. Разменяла квартиру — себе двухкомнатную, а меня в коммуналку. Ну, запил я с горя ещё пуще. Потом соседи сказали, что она сошлась с каким-то армянином. Собрался, было, пойти к ней, да боюсь детям на глаза попасться в таком неприглядном виде. Образина образиной. Из-за этого опять ушёл в запой, уж больно обидно мне показалось, что к армянину ушла. Хотя, может, и хороший человек, ведь как-никак с двоими взял её. В общем, беспробудное пьянство — оно и есть пьянство без просыпу. А тут дружок у меня объявился. Как познакомились, плохо помню. Где-то вроде за гаражами. На следующий день завалился он ко мне рано утром, как давнишний друг. Принёс похмелку. Да хоть бы, действительно, похмелиться немного, а то приволок четыре пива и пару водки по ноль семь. Ну, и продолжили. Кто кого угощал, — не считались. Деньжонки у него водились. Мои пропивали, потом он доставал свои. Безотказный был. Чаще всего пили во дворе, на свежем воздухе, потом както я перебрал, и он на своём горбу доставил меня домой, да так и стал заходить в любое время. Даже ключи мои стали мелькать у него в руках. А в моей коммуналке — кровать, на спинке вафельное полотенце, у стены стол квадратный, застеленный газетами, стул вроде венского. И всё. Ну, ещё люстра, если считать её мебелью. Ах, да! На стене, там, где стол, — икона Ильипророка. От деда осталась. У нас в семье такая традиция: старшего сына называть Ильёй или Андреем. Дед у меня Илья Андреич, отец Андрей Ильич, а я опять Илья Андреич, как дед. Старшенький же мой вновь Андрей. Так и чередуемся. Кстати, в селе, где дед родился, и церковь в честь Ильи-пророка называлась. Помнится, стояла у нас и икона Андрея Первозванного, да куда-то подевалась. В общем, всё спустил до нитки, только поломанные кровать, стул и стол никто не купил, а то бы и их пропил. Даже шторы и тюль с окна загнал кому-то из соседей. А на кухне трёхногий столик и одна кастрюля. Но икона — это святое, продать её — последнее дело. Тем более, Илью-пророка. Спросите, на какие шиши я пил? Подрабатывал там-сям, бутылки собирал, занимал. Особенно хорошо пошло дело, когда у меня друг появился. Тогда мне уже никто взаймы не давал. А с ним — другой коленкор! Идём, к примеру, по улице, он шепчет: «Вон у того попроси». Подхожу, и мне с готовностью дают. Прямо чудеса какие-то! А если без него иду, отворачиваются или на другую сторону перебегают. И столько я назанимал, что до смерти не расплатиться. Хотя мне и жить-то осталось всего-ничего. Почему я вспомнил про мебель-то. Первый раз, когда он поднялся ко мне с четырьмя пивами и двумя бутылями, я устроился за столом, хотя меня и сидячего штормило, а он жестом фокусника извлёк из карманов бутылки, поставил передо мной, но тут задрожал, позеленел, скрючило его как-то. Схватил он моё полотенце с кровати и набросил на икону. Я, мол, ты чего? А он, дескать, нельзя пьянствовать и курить в комнате, где икона. Тебе дед «там» спасибо скажет. И он ткнул большим пальцем куда-то себе за левое плечо. Объяснил, в общем. А что? Тут он, пожалуй, прав. Ну и стали мы закадычными собутыльниками. Ну, а закадычный, как известно, тот, кто любит за кадык закладывать, горло водочкой регулярно промывать. Заходил он ко мне, каждый день. Цоканье его ботинок я слышал ещё от общей двери. Давно уже вышли из моды подковки, а он так, цокая ими, и ходил. Когдато их прибивали не только к каблукам, но и к носкам. По асфальту ли, по бетону ли, по половицам ли моей коммуналки — цок-цок, токток, цок-ток, ток-цок. А звали его, точнее, я кликал его Лешим. Когда по пьяни стали знакомиться, я спросил, как зовут. Он что-то пробормотал: то ли Лёша, то ли Леший. А на Лешего он похож: какой-то весь серый и мохнатый внутренним мохом, что ли. Я спрашиваю: «Как тебя звать-то?», а он: «Хоть горшком назови, только в печь не сажай». Ну, и прозвал я его Лешим. Ему, вроде, нравилось. Друг мой новый во время застолий сыпал поговорками: «Между первой и второй промежуток небольшой», «Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким умрёт», «Лучше водки — хуже нет» или наоборот — «Хуже водки — лучше нет». Я его поддерживал, один раз вспомнил дедову присказку: «Церковь близко, да ходить склизко, а кабак далеконько, да бреду потихоньку». Завёл разговор про Есенина, а я его люблю. «Чёрного человека» мне читал наизусть. Василий КОСТЕРИН (из книги «Голос сердца») И про самоубийство поэта рассказывал. А у меня, кстати, есть книга какого-то следователя, который как дважды два доказывает, что поэта убили, а не сам он. В картине самоубийства столько нестыковок, что никак не поверишь тогдашнему официальному следствию. Но спорить с новым другом не хотелось. Кажется, пить я стал ещё больше. И куда только влезало?! А он и к месту и не к месту: «Вода — не водка, много не выпьешь». Пил он наравне со мной. И не пьянел. Я, было, подумал, что он хитрит: может за плечо выплёскивает или куда-нибудь. Удалось поймать его только раз, когда он под стол содержимое слил. Но меня не проведёшь! Пьяный, пьяный, а всё секу. Заставил его налить и выпить штрафнушку. Но глаза у него всегда оставались трезвыми и холодными. Артисты вот здорово умеют пьяные глаза изображать, а он или не хотел, или не умел. И уж очень любил потолковать про пьянство и про самоубийство. Вообще-то, мысля о самоубийстве мне и без него приходила, особенно когда жена с сыночками моими кровными послала меня, так сказать, на произвол судьбы. Думаю, целый месяц он ко мне захаживал. По утрам меня уже трясло всего. Допился до чёртиков. Сейчас их ласково называют белочками. Уверяю вас, никаких белочек не существует, а есть чёртики, попросту черти. Красивые пушистые белочки же нужны, чтобы чёрных чёртиков прикрыть, замаскировать. Дед рассказывал — я тогда ещё маленький был, а вот запомнил, — что один мужик зашёл в забегаловку, заказал сто пятьдесят. В один стакан, естественно. Но прежде чем выпить, перекрестился и стакан перекрестил. Говорят, такой хохот поднялся в трактире, дескать, коль алкаш, так пей, все мы сюда за этим притопали, — и не след тут своё лицемерие выказывать. А на тот случай в той корчме какой-то святой оказался. Вроде бы Василий Блаженный, который на Красной площади потом себе храм построил. И вот святой и говорит на всю трактирную ораву, дескать, я своеличными очами зрел чёртиков (заметь, не белочек с пушистыми хвостами), которые сидели по ободу стакана с водярой. А человек перекрестил стакан, и чёртики, как вспугнутые воробьи, опрометью кинулись в разные стороны. Я ещё тогда подумал: а если б не перекрестил, этот мужик мог бы их вместе с водкой внутрь заглотить. И я сначала крестился, прежде чем принять на грудь, а потом как отшибло. Особенно, когда друг новый народился. В общем, возвращаясь на прежнее, могу сказать, что руки дрожали так, что стакан приходилось сжимать обеими ладонями, зубы выстукивали барабанную дробь о край посудины. Да и перекреститься попробовал бы — так щепотью в лоб не попал бы. А отказаться от угощенья нет ни сил, ни желанья, ни воли. Да мне много-то уже и не надо было: пару стаканов, и я в стельку, в сосиску, в хлам. Помню первый случай. Он сидит на кровати, напротив меня и разглагольствует: «Самоубийство — это освобождение. Одно нажатие на спусковой крючок, — и ты свободен, как птица в полёте». Я, мол, у меня и ружья-то нет. Он выскакивает за дверь, а через пару секунд — крибля-крабля-бумс, и в руках у него, как у фокусника, ружьё бельгийское с такой изящной гравировкой на ложе. У соседа, мол, позаимствовал. Мне протягивает. А сам всё подливает и подливает водяру-то. Я уже плохо соображаю: какая свобода, что за крибля, почему бумс, откуда самоубийство? Какие-то провалы в памяти одолевают. А он суетится вокруг. Снимает с меня правый ботинок, носок, помогает вставить большой палец в скобу. Так заботливо и успокоительно, дескать, щас тебе хорошо будет. Потом вставляет ствол в рот. У меня текут слёзы и сопли, попадают в ðîò… Ну, и вырвало меня. Еле успел отскочить друг-то мой ситный. Прополоскал я горло водовкой и тут же заснул. На следующий день никакого ружья в своей комнате я не обнаружил. Пришёл он ко мне с парой бутылок. Похмелился я, а он опять о самоубийстве талдычит. Одно дело — я сам хочу, другое — когда мне навязывают. Какое-то сопротивление во мне проснулось. Но выпил стакан-другой и стал прислушиваться к нему. А он опять про освобождение и самоубийство проповедует. Я ему, мол, нас никому не поставить на колени, мы лежали — и будем лежать. Но сделал не по поговорке. Совсем плохо помню, провал в уме. Очнулся на столе, но как туда забрался, не ведаю. Глядь, а там уже верёвка петлёй свешивается с потолка. Когда это я успел и как умудрился? Привязана не к люстре, а к крюку, на котором и держится люстра-то. Дрожащими ручонками хватаюсь за петлю, продеваю в неё бестолковку свою пьяную. Друг мой собутыльник, всё время так внимательно и сочувственно следивший за мной, вдруг направляется к двери: не хочу, дескать, оставаться свидетелем, а то меня могут обвинить, что помог тебе копыта отбросить. И выскакивает за дверь. Стою я, о чём-то думаю. Верёвка какая-то шершавая, шею режет остро. «Прощайте!» — говорю неизвестно кому, оглядывая унылые, надоевшие стены. Вдруг слышу голос: «Открой меня!» Взгляд мой падает на завешенную икону. И снова долетает глухое: «Открой меня!» «Вот с кем надо попрощаться, — решаю я — с дедовым Ильёй-пророком!». Дед, помнится, и сам был на эту икону похож. Длины руки еле-еле хватает на то, чтоб дотянуться до кончика полотенца. Я сдёргиваю его, теряю равновесие, и петля на шее затягивается. «Прощай, угодник Божий и Громовержец!» — успеваю прохрипеть я, и конвульсия сотрясает тело. Вдруг с грохотом лечу на стол, а оттуда скатываюсь на пол. В руках полотенце. Ничего не соображая, просовываю его под жёсткую, острую верёвку на шее. Крюк вырван из деревянного перекрытия. Люстра вдребезги. На столе и на полу щепки, осколки кирпича, битое стекло, куски штукатурки, извёстка. И затхлая пыль столбом. Дверь открывается, вбегает мой «друг», в руках у него ещё одна верёвка. Откуда узнал? Он пытается оценить ситуацию. Но тут его взгляд падает на икону. И опять лицо его зеленеет, судороги сводят тело, и он одним прыжком бросается под стоящую в углу кровать. Нет, то не сказочный леший, который у Пушкина бродит возле зелёного дуба у лукоморья, — понимаю я разом. А теперь хотите — верьте, хотите — нет, ради вот этого и рассказ затеял: когда он метнулся на четвереньки, чтобы просунуться под панцирную сетку кровати в углу, я увидел, что не подковки на ботинках у него цокали, а копыта. Настоящие мосластые зеленовато-сизые копыта на миг показались из манжет штанов. Хвоста не видел. И рогов раньше за ним не замечал. Чего не было, того не было, ни прибавлять, ни врать не стану. Одно его высказывание часто вспоминаю. Дескать, не хочу, чтобы на меня свалили вину за то, что ты, то есть я, копыта отбросил. Всё кумекал я, откуда такое выражение? Но ничего не пришло в голову. Хотя вроде бы получается, что если б я повесился, то у меня в тот миг отросли бы копыта, и я бы их отбросил. Вот киот для образа Ильи-пророка заказал. Красный угол с одинокой иконой устрою. И полотенце вышитое приобрёл. Пьянство как рукой сняло. Не подумайте, что хвастаюсь. Вам бы увидеть те копыта, — навек забыли бы вместе со мной, как водка пахнет. И водка, и вино, и ïèâî… 2020 Память преп. Нектария Оптинского *** Любовь КОТЫЛЕВА Во храме святом у канала Распятый Спаситель живёт. Мятежного века начало От нас покаяния ждёт. Сбываются все предсказанья Апостолов, древних отцов. Послушайте, что же в писании Открыл нам Господь Саваоф. Вот будут в народе волненья, Затопит водой города, Начнутся земные трясения, Земля не подарит плода. Палящее солнце над нами, Вокруг распалится земля, Погибнут деревья с плодами, Погибнет весь скот и поля. И винный поток разольётся, Упьётся на горе народ, И крови немало прольётся, И смертность большая придёт. Поднимется царство на царство, И встанет народ на народ, На плечи твои, христианство, Тяжелое время придёт. Будут безводье и грады, Придёт лихомантия час, За что же такую немилость Господь посылает на нас? За то, что от веры отпали, За то, что забыли Его, Врагу свою душу отдали И любим безумно его. Россия, Россия, Россия, Была ты святою, страна, Оставила Бога, забыла, И правит тобой сатана. МУДРОСТЬ СВЯТЫХ «Да знаем твёрдо, что Богу и Царице Небесной каждый из нас много дороже, чем всякий сам для себя». Сщмч. Андроник (Никольский) К нам прибудет реликвия с частицей Креста Господня С 14 марта по 11 мая, по благословению Преосвященного Иннокентия, епископа Александровского и ЮрьевПольского, на территории Александровской епархии будет пребывать реликвия с частицею Честного и Животворящего Древа Креста Господня. Святыня будет доступна для поклонения в храмах Александровского, Кольчугинского, Киржачского, Петушинского и Юрьев-Польского благочиний в течение всего Великого поста и Пасхальной седмицы. В кольчугинский Покровский храм Святой Крест будет принесён 10 апреля и будет находиться в нашем городе до 17 апреля. Желающие приложиться к Кресту в начале Великого поста, могут съездить в Александров (Христо-Рождественский собор), где святыня будет находиться с 21 по 29 марта, или в Юрьев-Польский (Христо-Рождественский храм) с 29 марта по 6 апреля. Частица Честного и Животворящего Древа Креста Господня принадлежит международному общественному фонду «Триумф сердца». Этот фонд недавно уже доставлял в нашу епархию икону Рождества с частицей яслей Богомладенца. Пресс-служба Александровской епархии
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4