ЛАМПАДА Василий КОСТЕРИН Дом мой стоит в двух шагах от Покровской церкви. В церковь я не ходил, но батюшку уважаю. Деловой он: такую махину восстановил. Она ведь полуразрушенная стояла. Я хоть и неверующий, но каково это каждый день в двух шагах от дома видеть церковные руины. Храм всё же! А со стен кое-где святые на тебя смотрят. И без осуждения. Просто смотрят и всё. Словно в душу заглядывают, дескать, что у тебя там, за душой. А батюшка приехал, и началось. Село ожило. Смысл в жизни появился, что ли. Ведь сколько десятилетий коммуняки из людей веру выбивали, а так и не выбили. Хотя из меня-то вроде бы и получилось напрочь âûøèáèòü… Кликнул клич наш батюшка, и народ потянулся к храму. А работали с отдачей, о своём собственном доме и участке так не заботились, как о церкви. Всё у меня на глазах было. А мне врать резону нет. И вот заказал мне отец Христофор (редкое имя, но ему очень подходит) двери входные для храма. Все: и главные, и боковые. А у меня и дед столяр, и отец, и я сам столярничаю всю жизнь. Хорошую дверь смастерить не каждому дано. Для начала сделал коробку. Батюшка принёс старые фотографии. На них видно, как двери раньше выглядели. Ну, я взял их за образец, перерисовал себе, но решил приукрасить: там резную планочку пустил, тут ромбики приладил, ну и, само собой, два креста на створках. Главные двери получились на загляденье хороши. Не двери — а врата! И батюшка похвалил. Оставалось покрасить как следует. Перекурил, и всё как обычно. Внутреннюю сторону покрываешь одной краской, внешнюю — другой, она ведь будет жить и под солнцем, и под дождём, и на морозе, и в снегу. Ну, покрасил я внутреннюю сторону, а морозоустойчивой краски у меня с гулькин нос. Вечерело. За краской надо ехать в город, а это шесть километров. Ладно, думаю, ничего не случится, если я обычной краской покрою. Покрасил. Уже при электричестве. В мастерской у меня тепло. Август на дворе. Если ночь холодная, подтапливаю. Утречком проснулся, умылся и в мастерскую. Сижу, покуриваю. Утренняя цигарка, она самая сладкая, на весь день вперёд бодрости придаёт, да и послесоние, как выражалась моя бабка, снимает. Дверь-красавица на козлах покоится, светится свежей красочкой. Народ будет ходить, открывать-затворять, меня вспоминать. А хоть и не вспомнит, всё равно. Мы-то с дверью знаем, кто и как. Сейчас прокрашу по второму разу è… Мазнул я по дверному полотну пальцем, а он коричневым стал, да ещё отпечаток — словно для милиции — остался на моём произведении столярного искусства. Не высохла! Пощупал с нижней стороны, которая внутренняя, — там сухо. Смотрю, отпечаток мой исчезает, краска затягивается, как будто она жидкая. Решил подождать. Открыл окна, перетянул козлы поближе к окну, чтобы солнышко доставало и ветром обвевало. Начал боковые двери мастерить. День, другой проходят. Не сохнет дверь! С одной стороны всё в порядке, а с äðóãîé… Краска плохая? Да нет. Обе стороны из одной банки красил. Наивный я. И тупой. Пошёл к мужикам. Так, мол, и так. Краска та же, но с одной стороны сохнет, а с другой — нет. А чего они скажут? Только руками разводят. Закурить предлагают. Четвёртый день проходит. Озадачила меня эта дверь: ничего не пойму, хоть убей. На пятый поехал в город, купил большую банку. Для наружных дверей. Покрыл прямо по влажной краске. Утром — сухая дверь. С обеих сторон. Притопал к отцу Христофору. Рассказал. А он меня, как обухом по голове: — Церковь-то Покрова Божией Матери. Здесь завхозом Сама Богородица трудится. А ты хотел Её обмануть. Скажи честно: краска для внутреннего покрытия намного дешевле, а? Непростой у нас батюшка. Так-то ласково и хитро заглянул мне в глаза. До сих пор помню. Покаялся я. Конечно, дешевле, но тут и лень сыграла со мной злую шутку и тупое упорство моё подкачало. Всё ж задумался я. В церковь не тянет, но хоть одну икону в доме надо заиметь. Всегда у нас в семье образа в углу стояли. После того случая с дверью отправился я к Семёнычу, это друг мой закадычный. Я ему давным-давно сундучок смастерил. Он к церкви тоже равнодушен, но батюшке, если что, всегда готов помочь. Бесплатно. Конечно, по мелочам и я участвовал не за деньги, но за двери батюшка заплатил. Они ведь в несколько моих пенсий обошлись церкви. В общем, посидели мы с Семёнычем, поговорили за жизнь, и попросил я у него какую-нибудь икону. Какую не жалко. Он бабкины иконы в том самом сундучке хранил. А на стенах — ни одной нет. Открыл он сундучок, а он — пулон, торцы икон, да шпонки только и видны сверху. Семёныч, мол, выбирай любую, для тебя не жалко. А я, дескать, давай наугад, не выбирая. Ну, и вытащил я странный какой-то образ: одежда военная, нимб вокруг головы, а ãîëîâà-òî… собачья! Я, по правде сказать, опешил: что за чудо. Хотел, было, образ обратно вставить в ряд, а Семёныч крышку уже захлопнул и сундучок под кровать задвигает. Ладно, что выбрал, то выбрал, сам виноват. Принёс домой, пристроил в углу, где у нас раньше образа стояли, при бабушке моей ещё. Она завещала иконы в храм отдать. Мы и отдали. А большевики взяли, да и разорили церковь-то. Кое-кому кое-что удалось спасти, а нам ничего не досталось. И вот какое дело! Икона должна вроде освящать дом, а моя не освящает. Неуютно мне как-то стало в собственном доме. Без иконы лучше было, спокойнее вроде. Сижу за столом, курю, думу думаю. А в угол и смотреть не хочется. И дело, чувствую, не в собачьей голове, а в чём-то другом. Дым коромыслом. Открыл окно, проветрить, а там, через дом, батюшка с матушкой на своём огороде копошатся. Что-то собирают. Август же. Взял я странный образ и отправился к нему за разъясненьями. Батюшка встретил меня с пучком зелёного лука в руках. Увидев икону, бросил лук в траву, взял образ в обе руки, поцеловал, приложился лбом, смахнул слезу. А у меня, говорит, и нет его иконы. Это ведь мой святой покровитель — Христофор-Христоносец. Присели мы на лавочку под боковым окном, и рассказал он мне. По одному преданию, он был из племени псоглавцев, там у всех были такие головы. Но это мы можем отбросить, потому никакого такого племени никогда не существовало в природе, заключил батюшка. По другому сказанию, он был необычайно красив, и от баб, то есть от девушек, невест отбою не было. А он решил жизнь свою Христу посвятить. Вот и попросил он: «Господи, дай мне другое лицо, безобразное, чтоб отстал от меня женский пол». Вот Господь и дал ему пёсью голову. Старообрядцы уж больно любят эту икону. А её, кстати, Церковь запретила в восемнадцатом веке ещё, потому что негоже святого с пёсьей головой да в нимбе изображать. Он ведь святой и мученик, пребывает теперь в Царстве Небесном, Господь его воскресил и вернул ему прежнее благообразное лицо. А есть ещё католическая легенда. Она объясняет его имя. Все предания сходятся на том, что он был воином могучего телосложения. И работал он на реке. Паромов не было тогда. А он сидел на бережку. Приходит к броду кто-нибудь, а перейти боится или сил нет. Или в половодье, как тут перейдёшь? Вот он берёт путника на руки или на плечи и переносит на тот берег. А брал с путников копейки, только чтобы прокормиться. Нищих и бесплатно переносил, разумеется. Такую работу он себе придумал. Или служение. Однажды пришёл к броду ребёнок ничем не примечательный. Денег, конечно, нет. Святой посадил его на плечо и перенёс на другую сторону. А то сам Христос-батюшка был. Католики так и изображают их: Христофор бродом идёт через реку по колена в воде, а Христос в виде отрока на плече его восседает. Ну, а когда в середине третьего века пошли гонения на верующих, Христоносец от Христа как может отречься?! И замучили его, ироды, до смерти. Оттого и святой, заключил батюшка. И вдруг совсем другим тоном добавил: «А на случай с дверью смотри так: это Богородица тебя в церковь позвала. Пора тебе уже определиться: или ты с коммуняками, как ты их сам называешь, или ты с Богом. Нет серединки. Сам знаешь: между двух стульев — только пустота». Ну, я рад за священника нашего, хороший он, хозяйственный, а я таких мужиков люблю. Да и заплатил он мне за двери щедрее щедрого. Рассказал я кратенько, как ко мне попала икона с собачьей головой-то, и потащил он меня в церковь. А я там только раз и был после того, как новые двери навесили. Постоял немного. Неуютно мне что-то там. А тут он меня чуть не насильно ведёт. Матушка прибежала, ей всё передали. Батюшка говорит - молебен надо отслужить. Матушка пела красиво. У меня мать певунья была. И что-то родственное в двух голосах слышалось мне. Первый раз мне понравилось в церкви стоять. Он читал, кадил, она пела, а я один-одинёшенек на всю огромную церковь стоял. Как будто для меня одного служили. За такое отношение ко мне решил я в душе подарить ему эту икону. Сказал, а он ни в какую. Говорит, мол, не случайно к тебе эта икона попала. Поставь, где стояла и молись. А я молиться-то не умею. Дал он мне какой-то тоненький молитвослов. Ну, вечером покурил я. Взял вечерние молитвы, половину не понимаю, на каждом втором слове спотыкаюсь, словно читать разучился. Но всё же осилил. От облегчения опять покурил, уже лёжа на кровати. Уснул. И вот снится мне какой-то шорох в углу, где икона. Взглянул я туда, а Христофор повернул ко мне голову (он там как бы в профиль нарисован) и говорит человеческим голосом: отнеси, мол, меня обратно Семёнычу, лучше мне в сундучке, как в тюрьме, стоять, чем табачным дымом твоим дышать. Ты ведь своим курением нечистому диаволу кадишь. Проснулся я и сразу схватился за папиросы. Они у меня завсегда в головах на тумбочке лежат. Вот ведь какое дело! Только-только что предупредили, а я опять за своё. Сел я на кровати и задумался. До утра думал. А о чём, сейчас уже и не вспомню. Батюшка словно ждал меня. Рассказал я ему свой сон, а он подтвердил. Говорит, святые люди единогласно называют курение каждением дьяволу. Так что бросай ты это дело. Ничего в нём хорошего, окромя плохого, пошутил батюшка. Перед уходом я опять к нему: возьми, мол, икону своего покровителя, а то мне страшно от неё. Ещё неизвестно, смогу ли бросить курево-то. Батюшка, или мне показалось, даже обрадовался. Взять, говорит, не возьму, а обменяюсь с удовольствием. Повёл меня в дом (первый раз!), вынул из красного угла икону Николы Угодника. Ты, мол, Николай, вот тебе твой святой покровитель. И вручил образ Чудотворца в серебряном окладе. Отнекиваться я не стал. В доме теперь нас стало двое: Николай и святой Никола в углу. А при нём не закуришь! На днях вот в левом приделе иконостас начал мастерить. Новое для меня дело, непривычное. Главный-то иконостас давно купили, в готовом виде. А этот батюшка доверил мне. Теперь бы ещё Семёныча к церкви приобщить. Взять его к себе в помощники, что ли? Надо бы освободить святых из сундучного çàòî÷åíèÿ-òî… 2020 май
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4