ЛАМПАДА Уважаемые читатели! Сегодня мы публикуем рассказ нашего земляка Валерия ЛЕПАХИНА. Этот рассказ войдет в книгу под названием «Голос сердца», которую Валерий Лепахин готовит к изданию под литературным псевдонимом Василия Костерина. Нам выпала большая честь опубликовать несколько рассказов из этой книги, за что мы искренне благодарим автора. Переселился к нам в общежитие один слесарь, Сашок, и мне никакого житья не стало. Понравилась я, видишь ли, ему. Потом уж узнала от соседей, что жена выгнала его из дома за беспробудное пьянство и осталась одна с ребёнком. Передавали, что он славился в своём цеху как мастер на все руки. Слесарем-инструментальщиком работал. Да вот спился почти совсем. «Ухаживал» он за мной своеобразно. Трезвым я его не видела ни разу, а по вечерам, уже изрядно поднабравшись, он ломился в дверь и орал на весь коридор: — Открывай! Всё равно будешь моей! — на большее его не хватало. Я кричу ему через дверь: — Подумай о ребёнке! Слышу в ответ: — Не твоё дело! А тут Люся — моя подружка и соседка по комнате — к родителям в отпуск уехала. И началось! Каждый вечер прёт на мою дверь, как бык на красную тряпку. Кто-нибудь вызовет милицию, а он в свою комнату шмыг, забаррикадируется и спать заваливается. Пьян в дугу, а соображает. День прошёл, и всё сначала: дверь трещит под ударами кулаков. Пришлось ещё один замок врезать, повыше первого. А комендант Григорьич смотрит на такое «ухаживание» сквозь пальцы. Понятно: их не раз видели за одной бутылкой. Может быть, это к делу не относится, но расскажу. Комендант наш строго-настрого запрещал вешать что-нибудь или приклеивать на стены, чтобы, значит, не портить их. Сам ходил по комнатам и проверял. Так мы с Люсей, две медсестрички, и жили в голых стенах. А потом комендант накупил вдруг портретов Ленина и сам вместе с завхозом ходил по комнатам, вбивал гвозди и вешал нам портреты вождя. Однако времена были уже не те — конец девяностых на дворе. Параллельно с прежним почитанием пошла совсем другая молва о «всегда живом». Думаю, комендант в знак протеста против антиленинской пропаганды портреты развесил везде. В общем, обвинили Григорьича в нецелевом расходовании средств и то ли просто уволили, то ли без почёта отправили на пенсию. Ну, тут все как с цепи сорвались. Портреты, конечно, поснимали, и пошло: кто-то стены любимыми актёрами обклеил, кто певцами, кто своими «произведениями» — рисунками, картинами, некоторые семейные фотографии развесили. Через несколько лет один священник прокомментировал этот порыв: таким способом, сказал он мне, люди свою тоску по иконе заглушают. Красный угол порушили, а потребность в иконе осталась. Вот и заменяют её всякими суррогатами — Басковыми, Киркоровыми, Леонтьевыми, Пугачёвыми. У меня никаких особых привязанностей не было. Любила фильмы Тарковского, но его портрета нигде не смогла купить. Тогда много говорили об убийстве Царской семьи. И вот однажды на лотке я увидела книжечку писем царицы Александры Фёдоровны. Ну и купила, потому что дёшево было. А потом всю ночь не спала. Проглотила за один раз и сразу перечитывать. И реву, как корова. Ведь она прямо воплощение любви. Как она любила мужа, дочерей, сыночка больного, а как любила и страдала за Россию. И какие слова находила для всех! А она ведь иностранка. Каково ей было в чужой стране?! Это я на своей шкуре испытала. По контракту год в Литве отработала. Кругом чужой язык, никакой дружбы народов и в помине нет, по-русски говорить брезгуют, отворачиваются. Вот и царице, наверное, нелегко пришлось в первое время на Руси. Но я, кажется, отвлеклась. В общем, над своей кроватью я повесила портрет царицы Александры. Не пожалела я книжечку и вырезала оттуда. Рисунок такой. Она без короны. Когда гости спрашивали, кто это, отвечала — бабушка моя, в молодости. Их тогда ещё не причислили к лику святых. А у меня тогда с верой не всё в порядке было. Вроде бы сердце тянется к нашим святым, особенно почему-то к Серафиму Саровскому и Иоанну Кронштадтскому, к Богородице тоже, но в храм меня даже калачом не заманишь. Бывало, зайду, свечку поставлю и чуть не бегом на улицу. Выскочу из двери и выдохну, и на душе полегчает. Всё наоборот получалось. А опыт — до встречи с письмами царицы Александры — у меня был всегоодин. Опять сделаю шажок в сторону. Это когда я в Вильнюсе жила. По утрам полусонная плелась в диспансер на дежурство и проходила под застеклённой аркой, а там внутри была видна икона Богородицы. Вроде бы перед такой или похожей молился Серафим Саровский. Называлась виленская икона Остробрамской. Брама, кажется, врата по-литовски. Получается, что речь идёт о той иконе, что находится над узкими или острыми вратами. И вот как-то у меня на глазах останавливается автобус, и из него высыпают поляки, я их по говору сразу признала. Что за сила меня потянула за ними? Длинная-предлинная лестница, поднимаешься и направо тесная часовня с иконой, отгорожен образ от паломников низкой чугунной решёткой. Не приложишься. Долго стояла я перед Богородицей. Все на коленях, а я стоймя стою. Чувствую, что на работу уже опоздала. Вдруг ктото, пробираясь поближе, задел меня плечом в плечо, я тут же рухнула на колени и зарыдала. В тот день я в этой часовне до закрытия осталась. На работу не пошла. Как только направлюсь к выходу, меня слёзы душат. Возвращаюсь. То постою, то посижу, то опять на колени опущусь. Наверное, потому и вспомнила сейчас про Остробрамскую, что вот так же ревела, читая письма царицы. Вечером, как всегда, — уж который день — Сашок под дверью. На этот раз с молотком. Думаю, всё, капут. Погибель моя пришла. Колотит и колотит. Один замок совсем разбил. За второй принялся. Я стою спиной к двери, как бы подпираю её. И хоть бы кто-нибудь заступился. Но нет. Времена были такие: каждый сам за себя. Один Бог за всех, как говаривала моя бабушка со стороны мамы. Смотрю, и второй замок трещит, через щель перегаром несёт — не продохнуть. Ну, я и хлопнулась в обморок, хотя ведь я медсестра, ко многому привычная и видавшая виды. Теряя сознание, чувствую, как кто-то подхватывает меня на руки и осторожно кладёт на кровать. Очнулась я из-за полной тишины. Значит, ушёл Сашок, думаю, приходя в чувство. А в комнате неземное благоухание. Смотрю, на столе обычный гранёный стакан с водой, а в нём веточка черёмухи. И от неё веет свежим, весенним ароматом. Это уж как всегда: зацвела черёмуха — тут как тут майские холода. К запаху черёмухи примешивается благовонный прохладный ландыш. Откуда это? Не Сашок же принёс. А на душе радость и чистота. Как тогда в часовне с Остробрамской иконой. Наплакалась я там. А о чём плакала, сама не ведаю. Но вышла из часовни другой: душа чистенькая, сердце обнажённо и благодарно радуется, поглядывая на мир Божий, тело послушное и лёгкое, как после бани, духовной бани, надо думать. И вот второй раз такое состояние посетило вместе с черёмуховой веточкой. На другой день пошла в нашу церковь, хотела свечку поставить Остробрамской. А там говорят, что и не слышали о такой иконе. Стали спрашивать, как выглядит. Я рассказала. Ну, и подали мне образ Умиления из Дивеева, про который я уже упоминала. Дескать, похоже? Я взяла иконочку домой. Похожа. Только лик другой и полумесяца внизу нет. А старец Серафим называл её «Всех Радостей Радость». Вечером осторожный стук в дверь. Открываю. С ноги на ногу переминается Сашок. Трезвый. Ну, разве что рюмочку выпил для храбрости. Глаза блестят. В руках букет черёмухи. Говорит, мол, цветочные магазины уже закрыты, вот черёмухи наломал. Виноватый вид. Надо, мол, мне кое-что рассказать тебе. Ну как такого не впустить. Сел он за стол. Вытащила я из-под кровати трёхлитровую банку, налила воды, поставила «букет», а рядом с ним стакан с одной единственной благоуханной веточкой. И начал Сашок рассказывать. — Ломлюсь я к тебе вчера. Дверь поддаётся понемногу. А тут вдруг она открывается, дверь-то, и передо мной величественная такая женщина красоты неописанной. И одета не по-нашему. Я и молоток выронил, и дар речи потерял. А за её спиной две или три медсестры снуют. Как бы на стол накрывают, что ли. В таких каких-то старинных длинных платьях с большими красными крестами на груди, и снежно-белыми платками повязаны. Стою, и страх меня забирает, какой-то «священный ужас», как говаривал дед. Смотрит она на меня строго, но спокойно. Вмиг я протрезвел. Язык еле ворочается, но всё же спросил: Вы, мол, кто? А она мне: я, дескать, бабушка её. И кивает на тебя. А ты на кровати белей полотна с закрытыми глазами лежишь. Она говорит: — Теперь я буду жить здесь. А ты, Александр, сюда больше не ходи, ты же сам себе не враг. Возвращайся в семью. И закрыла дверь у меня перед носом. Даже молоток забыл там у порога. Хотел, было, пойти к Григорьичу, дескать, у Ольги незаконно бабка проживает, не порядок! И какая только чушь в голову не придёт иногда с испугу. Настучать хотел. Потом вспомнил, что коменданта-то моего турнули с работы. Еле дождался сегодняшнего вечера. Александром назвала, а меня сто лет никто так не называл, всё Сашок да Сашок. А мне ведь под сорок. Вот пришёл к тебе, неожиданно закончил он свою повесть. Я в слёзы. Благодарно смотрю на царицу. И меня спасла, и его вразумила, не дала такой грех совершить. Он проследил за моим взглядом, — спиной сидел к той стене — увидел портрет над моей кроватью: — Так вот же она! Это она мне вчера дверь открыла. Только тут она совсем молодая. Значит, правда, это твоя бабушка? Пришлось рассказать ему кое-что. Слушал с озадаченным видом. В конце задал только один вопрос: а медсёстры, что за её спиной хлопотали? Думаю, говорю ему, расстрелянные доченьки её, больше некому. Они ведь во время войны в госпитале санитарками или медсёстрами работали. Починил мне Сашок дверь, новые замки врезал и исчез из общежития. По слухам сошёлся с женой. Букет черёмухи осыпался на третий день, а веточка у меня три месяца стояла. Я водичку в стакане через день меняла. Вчера в нашем храме исповедовалась, причастилась, домой пришла, а веточка благовонная, фимиамная завяла. Долго она поддерживала меня, вроде как костыль духовный, и теперь, получается, без надобности мне стала. 2020 год 24-27 мая
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4