Кольчугинские ести в ЛАМПАДА № 48 (854) 9 декабря 2015 г. 5 Уважаемые читатели! Сегодня мы публикуем главу из повести Валерия Владимировича Лепахина «Ченстоховская чудотворная». Повесть еще не окончена, автор как всегда пишет ее под псевдонимом Василий Костерин (имя его деда). Валерий Владимирович любезно предоставил нам свое произведение, чтобы порадовать кольчугинских читателей. Тем более, что в этой главе описываются удивительные события, происходящие в селе Большое Забелино... ×ÅÍÑÒÎÕÎÂÑÊÀß–ÇÀÁÅËÈÍÑÊÀß Отслужил солдат службу верную. Службу долгую, двадцати-пяти-летнюю. Остались позади Москва, Троице-Сергиева лавра. В монастыре солдат приложился к мощам преподобного Сергия, первый раз в жизни помолился в Троицком соборе перед древним иконостасом со знаменитым образом Пресвятой Троицы. Заночевав в домике для гостей, ранним утром отправился в Александрову слободу. А там также Троицкий собор. Как не помолиться! Ведь тут сам Иван Грозный жил боле десятка лет и маливался. Оттуда путь лежал в сторону другого уездного города — Юрьева-Польского. Между ними лишь деревни и сёла. Не доходя восемнадцати вёрст до Юрьева, он сошёл с тракта. Медленно поднявшись по высокому берегу Пекши к броду, перешёл на свой левый берег, а впереди уже сверкала мелкой рябью другая речушка. Мурмога. Слышал ли кто-нибудь о такой реке?Ну,конечно,жителиокрестныхсёлнетолько знают, но и рыбку ловить заходят. Ведь в ней рыбы, как в полном неводе. Руками можно хватать. Агафон спустился по пологому берегу к воде, сел в густую траву, раздвинул осоку ногами и благоговейно опустил их в прохладную медленную воду. Сколько же лет он мечтал об этом на бивуаках. Мурмога. И название-то какое красивое! Правда, не все с первого раза могут выговорить, но для того, кто здесь ðîäèëñÿ… Хотя и здешние жители всё чаще называют речку попросту: Муромка. Муром город известный. От села Большое Забелино, по правде сказать, за двести вёрст на другом конце Владимирской губернии находится. А вот всё же забелинцы перекрестили речку как попроще. Теперь уже только старики говорят Мурмога, да на картах она так значится. Агафон поболтал усталыми ногами в воде, попугал рыб. Но они не боялись. Мальки подплывали совсем близко к белым натруженным ступням и как будто любопытно обнюхивали непривычный живой шевелящийся предмет. Долгий путь от Парижа до родного Забелина был почти завершён. Много всего повидал на своём солдатском веку рядовой Агафон. И вернулся на Родину не с пустыми руками. Кту чту привёз из заграничного похода. Видел Агафон и целые сундуки, а у генералов — длинные, с верхомгружёныеобозы.Впрочем,этобылодобро, которое в таких же обозах совсем недавно вывозилось из России французами. А Агафон «вывез»однуикону.Икону?!—переспроситиной читатель. Что? на Руси своих икон не хватает? Ведь и чудотворные чуть ли не в каждом городе и селе прославлены. И всё же да! Икону! Причём,неизФранции,аизПольши.Самуюзнаменитую польскую, а может, и всего католического мира икону — Ченстоховскую. А дело было так. В Ченстохове французы с поляками затворились в костёле. Врата меднокованные. Вдали гремит осада Ясногорского монастыря. Там генерал Сакен командует. От него приказ католические святыни не рушить. Здесь же, в городе, неприступные врата церкви вдруг открылись, французы и поляки сами стали выходить из храма и бросать на землю оружие. Что же случилось? Потом уже от пленных узнали, что они начали превращать храм в крепость, готовиться к обороне. Но внезапно от иконы, которая стояла справа от алтаря в особом киоте, сверкнул яркий свет нестерпимый, и винтовки из рук попадали. Подняли они оружие, но пальцы, ладони стали как у расслабленных, и они снова выронили винтовки на пол. Словно горох тяжёлый покатился по чугунным плитам пола. И кто ни пытался опять взять в руку оружие, не мог удержать его в непослушных пальцах. Вот тогда они при общем совете и согласии решили сдаться. Агафон вместе с другими солдатами вошёл в храм. До этого он уже немало повидал католических церквей: немецких кирх и польских костёлов. В притворе, в узком проходе в главный храм, висели редкие образа. Он вертел головой то направо, то налево, сомневаясь, следует ли креститься на католический образ. Тем более, можно ли к ним прикладываться. И так он неловко повернулся, что примкнутым штыком за правым плечом задел одну икону. Обернувшись, он заметил, что на ней отломился левый нижний уголок оклада. А может, он уже был надломлен раньше. На Агафона взглянул маленький образ в медной, начищенной до золотого блеска, ризе в два вершка шириной и менее трёх вершков в высоту. Солдат оглянулся и заметил, как по иконе, прямо по окладу по линии слома течёт кровь. В притворе было полутемно, но сомневаться не приходилось. Это была кровь. Агафон на своём солдатском веку повидал её немало: невинной крови на невинноубиенных, защищавших Веру, Царя и Отечество. И на кровь врагов насмотрелся. Да и свою кровушку проливать приходилось не раз за двадцать пять-то лет. Агафон застыл на месте. Струйка крови достигла нижней кромки, застыла на ней капелькой, но не упала на пол, а как будто впитавшись в медный оклад, исчезла. Агафон со страхом и благоговением приложился к прохладной медной ризе и застыл, не зная, что делать. Кощунство — всегда кощунство, а тут ещё такое чудо. В Москве в Иверской часовне он видел потёк крови на щеке у Богородицы, но тут была живая кровь, которая впиталась в металл, как в песок. Не высохла, а именно впиталась, и только еле заметный след остался. Агафон с напряжением вглядывался в лик Богородицы. И вдруг, словно порыв ветра, прошелестел еле слышный голос, всего одно слово прозвучало явственно: «Âîçüìè…» Он расстегнул шинель, гимнастёрку и бережно положил икону за пазуху, поближе к сердцу. Некрасиво звучит слово «запазуха», но ведь там и лёгкие, и сердце, и душа... Хорошо сиделось Агафону на берегу родной речушки. Длиной-то всего двадцать километров, а вот поди ж ты! Роднее нет. Переправлялся Агафон и через Днепр, и через Березину, и через Неман, и через Вислу, и на Сену довелось взглянуть, а краше Мурмоги нет на свете речки. Пусть мала, да мила. Несёт она свои то звонкиеижурчащиенаперекатах,томедлительные и спокойные у отмелей, в заливчиках и в омутах воды в Пекшу, а та их в Клязьму переправляет. Ну, а Клязьму уж все знают: там рукой подать до Оки да прямо в Волгу. Вот где Мурмога свою чистую пресную водичку растворяет! Аж в солёном Каспийском море. Собрав нехитрый скарб, Агафон по бережку двинулсябосикомнавстречубыстромутечению. При виде родного села прослезился солдат. Никогда не плакал на войне, а тут, чтобы рассосался горький комок в горле, пришлось дать волю слезам. Он не рыдал, даже не плакал понастоящему. Просто слёзы сами обильно текли по лицу, так что родное село плыло перед ним как в стеклянном мареве, а комок в горле уходил вниз, растворялся в груди. Агафон не спешил. Знал по письмам, что родня вся вымерла — мор прошёлся по селу — и остался он бобылём. Дом стоит заколоченный. А ведь родни немало было. Как и во многих других сёлах в Большом Забелине половина крестьян носила фамилию Забелины, а другая половина Рыжовы. Приезжие разбавили немного главенство двух фамилий всякими там Ивановыми,Петровыми,Андреевыми,Потаповыми, но Забелинско-Рыжовская основа осталась. Выйдя из-за деревьев, украшавших левый берег Мурмоги, Агафон ахнул. Этого он не знал. Вдали на верху пологого откоса высилась красавица-церковь. Новенькая! Прямо вся блестела от радости и любования собой. Главка на солнце блестела так, что глазам больно. Колокольня высоченная. А ведь когда забрили Агафона, храм в селе стоял деревянный. И не на том месте, а чуть пониже. И вот нб тебе! Такая красавица! Беленькая! Издали как игрушечная. Агафон пободрее зашагал к селу. Интересно, раздумывал он, осталась воскресенской, в честь Воскресения Словущего или другое вуимя дали? Он поднимался по пологому склону, на котором лежала главная улица, широкая, как и прежде. Пожалуй, саженей в пятьдесят будет. Пошире иного проспекта. Улица вела от берега Мурмоги к храму. Поближе к церкви посреди улицы посадили аллейкой пихты. Видно, помещик постарался. Красота! Агафон двинулся по правой стороне, на которой стояла его изба. Улица заросла клевером, ястребинкой (говорят, что ястребы и соколы потому такие зоркие, что сок ястребинкиизцветкадобывают),лютиком,иван-чаем, репейником и пижмой. Такое весёлое и непривычное сочетание розового, светло-лилового и ярко-жёлтого. Шмели басовито жужжали, как будто стремились проникнуть в сердце клеверной головки. Тонкие стебельки раскачивались под их весом. Бабочки испуганно взлетали с цветов, уступая место шмелям. Крапивницы. Разве не чудо?! Почти чёрные с жёлтыми полосками гусеницы напитались крапивой (нашли себе еду!) и превратились в удивительных бабочек: зубчатые ярко-оранжевые крылышки покрыты тёмно-коричневыми матовыми пятнышками, а по краям отделаны неровными каплями небесной сини так, что невольно вспоминатся знаменитый голубец на иконах святого изографа Андрея Рублёва. И конечно, ласточки. Их всегда было много в Забелине, но сейчас, через четверть века, они казались вездесущими. Выставив напоказ чёрно-белые грудки и красно-каштановые горлышки, они оживлённо, перебивая друг друга, щебетали, сидя на сухих ветках, но люди щебечущий язык не понимали, зато, не сомневаясь, верили: коли низко над землёй носятся - быть дождю. Ласточки же между собой делились вестью о том, что приближается гроза, душный тяжёлый воздух прижмёт комаров и всякую мошку пониже к земле, и можно будет сытно перекусить. С радостью поглядывая на церковь, Агафон прошёл мимо первых двух изб. У третьей на завалинке сиделдедРыжов.УходилАгафон,— шестьдесятемустукнуло.Значит,до восьмидесятипятидожил.Долгожители эти Рыжовы. Весь род. Агафон присел к нему на завалинку. — Откуда будешь, служивый? — слабым сиплым голосом спросил дед. Не узнал Агафона. Может, седоватые усы изменили солдата, или же глаза отказываются всматриваться в мир Божий. — Агафон я, Забелин. Николаев сын. Сам собой пополз по селу слух: Агафон Забелин вернулся. И когда он тронулся дальше вверх по селу, стали к нему пристраиваться, разговоры заводить на ходу. Церковь была закрыта. Взглянув на золотой надкупольный крест, Агафон от всей души возблагодарил Господа за долгожданное возвращение. Возле своего дома остановился солдат. Окна забиты Андреевским крестом, смотрят над завалинкой понуро и как-то виновато, внутрь себя. Староста пришёл, принёс ключи. Бросил клич. Мужики соседи пришли с инструментом. Доски с окон деловито и осторожно, но не без гнилого треска оторвали. И вот избе словно глаза прочистили. Взглянула она на Агафона дружелюбно: дескать, заходи, чего стоять-то. Соскучилась уж я по жильцам и уходу. Тут без команды старосты народ набросился на избу, так что она затрещала по швам. Бабы с шайками воды принялись собирать паутину, протирать стены, да мыть полы. Одна на крыльце сломала приступку, так сосед принёс совсем новую доску и тут же крыльцо починил. Мужики поправили на скорую руку забор, обновили завалинку, которая начала расползаться. Главное - крыша выдержала. И ещё год продержится, а следующим летом можно будет новой дранкой покрыть. Всё, что имелось внутри, порастащили. Замок вору не помеха, коли вор у нас умеха. Только стол кособокий и остался. Ну и печка да лавки, вделанные в стены. Их не утащишь. Справа у Агафона оказался новый сосед. Совсем незнакомый. Мигнул жене, она за ним, и вот уж самовар дымком попахивает. Единственный самовар на всё село. Он ещё в диковинку. Хотя, сказывают, в Туле уже чуть не десяток самоварных фабрик действуют. А пока воду по привычке греют в чугунках. Первым делом Агафон достал икону и поставил на полку в пустом красном углу. Иконы, говорят, не своровали. До этого ещё не дошло. Народ разобрал агафоновские образб по домам, чтобы не пропали. Под вечер принесут законному владельцу спасённые святыньки. Перед Ченстоховской иконой все долго стояли, разглядывали, крестились. Маленькая. Невзрачная. Только медный оклад поблёскивает. На короне Матери Божией какие-то иностранные буквы выбиты. Ктото сказал, что образ надо бы отцу Никанору показать. Агафон не стал сразу же рассказывать про чудесную икону. Решил при случае в спокойной обстановке поведать её историю, если спросят. А спросить-то, конечно, спросят. И так уже у всех вопросы вертелись на языке, даже у стариков. Двадцать пять лет на государевой службе. А ведь совсем недавно была служба пожизненной. Лет за пятнадцать до войны с Наполеоном отменили. Легко сказать: двадцать пять лет. А послужи-ка! Да останься в живых! Да вернись-ка домой, а родные уже все на кладбище покоятся, а друзья молодости тебя не узнают, а жениться поздно, а избу надо заново поднимать, а от труда крестьянского отвык. Привычнее винтовку в руках держать, чем пилу или топор. Но со временем жизнь худо-бедно наладилась. Кто что принёс, даже домотканный половик на полу появился. Про икону Агафон ничего рассказать не успел. Она сама себя объявила. Случилось это, пожалуй, недели через две. Проснулся Агафон, потянулся и, сев на постели, перекрестился на красный угол. Что-то смутило его там. Агафон присмотрелся и понял, что на месте его Ченстоховской иконы — пустота. Он удивился, не зная, что думать. Воровство он отмёл сразу же. Одевшись почище, он пошёл в церковь к обедне пораньше. Не мог налюбоваться на храм Агафон. «Спаси, Господи, и помилуй раба Твоего Михаила!» — каждый раз произносил он, взглядывая на храм. Помещик Митьков Михаил Васильевич возвёл каменную красавицу. Говорят, и в селе Васильевском лет двадцать назад он же церковь Покровскую построил. Вот уж действительно человек собирает богатство не на земле, а на небесах. Народ в храме только начинал собираться. Агафон прошёл через Никольский придел, который был устроен справа от входа и оказался напротив главного престола Воскресения Словущего перед красочным иконостасом с золотой резьбой. Отец Никанор как раз входил в алтарь через северные врата, чтобы совершить проскомидию. Заметив Агафона, он сошёл с солеи и подозвал его к себе. — Агафон, ты зачем без спроса свою икону в придел святителя Николы Угодника поставил? Почему ко мне не пришёл? Бывший солдат не понял. — Батюшка, я ничего не приносил и не ставил. Вчера вечером икона стояла в углу, а нынче проснулся, — там пустое место. Отец Никанор задумался. — Коль не врёшь, давай сделаем так: ты сейчас тихонько возьмёшь свою икону, я её переставил на подоконник справа от алтаря, а то ты её прямо к иконостасу ïðèëàäèë… — Да не я это, батюшка! Может, кто-то подшутил? — Да кто же решится на такое кощунственное шуткованье! Иди, бери, на подоконнике найдёшь. Агафон прижал к груди родной образ и отнёс домой. Он даже стал подзабывать этот случай, но в следующее воскресенье, проснувшись, он опять не нашёл иконы на привычном месте в углу. Тут же чуть не бегом бросился он в храм. Отец Никанор встретил его вопросом: — Ты опять за своё? Кто ещё мог поставить твой образ в придел! — Батюшка, да я хоть на иконе ïîêëÿíóñü… — Оставь это язычество. Забирай икону. По правде сказать, не знаю, что и думать. Точно не ты перенёс её? Хотя ведь и церковь-то была заперта. Я сам открывал сегодня. Давай подождём до следующего воскресенья. Ещё через неделю в ночь с субботы на воскресенье Агафон долго ворочался на лавке. По привычке он спал возле холодной печки на широкой лавке, а деревянная кровать стояла для декорации. Сватали ему вдовушек, намекали, что вот тогда и кровать сгодится. Да и вдовушки застенчиво, искоса, а то и откровенно, не скрывая своих намерений, поглядывали, хитровато или ободряюще улыбаясь. Но что-то мешало Агафону с женским полом. Окончание на стр. №6
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4