Кольчугинские вести СКОРБНАЯ ДАТА № 44 (799) 12 ноября 2014 г. 4 НА ГОРЬКУЮ ПАМЯТЬ ПОТОМКАМ... Так случилось, что в почтовом ящике редакции оказалось сразу два письма, посвященных одной теме - памяти жертв политических репрессий. Читать их тяжело. Но читать их надо. Потому что горькая память, как и память смертная, должна жить в каждом из нас... Когда я разбирала архив Б.А. Козминых, мне попалась в руки обычная школьная тетрадка в клеточку, без обложки, пожелтевшая и потрепанная от времени. На 1-й странице крупным, четким почерком выведено: «Моисеева Ольга Михайловна» и чуть ниже: «Если не потребуется, то прошу возвратить. Я оставлю это своим потомкам». Прочитав эти записки, поняла, что нельзя остаться единственным их читателем. Не изменяя стиля автора, лишь слегка откорректировав и сократив, отнесла эти воспоминания в редакцию. Г. Рыбина Мой папа Михаил Афанасьевич Денежкин 1891 года рождения и мама Анастасия Алексеевна Денежкина 1893 года рождения начали совместную жизнь в 1912 году в деревне Трушневе Ярославской губернии в хозяйстве Назаровых (по имени деда Назара). Золовки любили мою маму, т.к. она была крепкая, работящая, умела шить, вышивать, вязать. А ткали в хозяйстве все – стан стоял в комнате – прекрасно помню его расположение и принцип работы. Это кроме работ на земле: выращивали хлеб, рожь, овес, ячмень, лен, который являлся наиболее трудоемким из всех этих культур. Лен сеяли, пололи (он очень красиво цвел – сплошное голубое поле), лен драли, складывали в бабки для просушки, свозили в овин, где дополнительно сушили в сушилке, предварительно истопив там специальную печь. Потом лен мяли, трепали. Трепать вставали в 4 часа утра, чтоб успеть выполнить все другие необходимые в хозяйстве работы. Лен освобождали от головок, из которых доставали семена, а из семян сбивали масло, которое шло в пищу. Помню его вкус, хотя прошло уже 69 лет. Затем лен чесали, после чего он получался желтовато-белый, мягкий, шелковистый, как распущенная длинная девичья коса. Далее лен пряли, из пряжи ткали полотно, которое отбеливалось, стиралось, гладилось. Из него шили скатерть, столешники, верхнее и нижнее белье. Для верхнего белья и брюк вытканное полотно предварительно красилось. А жали хлеб серпом до позднего вечера. В августе идешь по пыльной дороге разыскивать мать. Ногам тепло от нагретой за день пыли. Мать увидишь только по взмаху сжатого пучка ржи, освещенного отблеском света от давно уже севшего за горизонт солнца. Когда окончены полевые работы, хлебные снопы сушили, молотили с помощью деревянных цепов: ходили друг за другом по кругу и колотили колосья, чтоб отделить зерно от колосьев. А оставшейся соломой удобно было крыть крыши домов, сараев. Мама из соломы вязала половики. На грязное осеннее время их постилали в сенях, коридорах, лестницах. Единственный мужчина нашей семьи во время НЭПа – папа – один с помощью женщин (мамы, сестер – они возили лес, купленный отцом из леса на своих лошадях зимой) построил ветряную мельницу на околице деревни. Во время строительства три раза падал и ломал правую руку. Она была у него сломана в трех местах: ключице, предплечьи, запястьи. Потом к мельнице пристроил маслобойню. В безветренную погоду мельница приводилась в движение с помощью крестовины и двух лошадей. Я сиживала на этой крестовине под надзором тети Сани – папиной сестры. Мой папа был на мельнице и день и ночь. Его я почти не видела и не знала. Детей у моих родителей было 9 человек. Но многие умерли, наверное, от тяжелой работы мамы. В хозяйстве были коровы, лошади, овцы, была свинья, пчелы. Из строений дом со двором. Около дома маленькая избушка – ее папа выстроил для своей сестры – моей тети Сани (т.к. она замуж не выходила). Два сарая: старый – для сена и новый – там стояли лошади. Был овин. Упряжи было много на каждое время: рабочая – для возки леса и выездная упряжь. Были в хозяйстве саночки, тарантас, дрожки. Имели два огорода. Настал 1929 год. Осенью отца посадили (ст. 58-10). Отобрали у нас все, что было (хлеб, лен, скот, строения, упряжь, все приспособления для работы). Хлеба не оставили. Бабушка ела жмых – колоб (от выделки масла из льняного семени), которым кормили скот. Маме дали принудиловку не больше года. Иногда она приходила домой. Я питалась щами из кислой капусты без всего, но для меня хлеб был. Белый хлеб я увидела дома только после войны, когда стала работать в школе №5 города Кольчугино в 1947 году. Помню, как бабушка говорит, что приехали за ульями. День выбрали пасмурный. А в дом приходили постоянно: потребовался керосиновый фонарь – пришли взяли, потребовалась бутыль для керосина – пришли за ней. А сажать картофель около дома не разрешили, только зеленый лук. Одежду всю отобрали. Когда я пошла в школу в 1933 году, мне бабушка сшила из чьего-то старого пальто, а подкладка спинки была из клеенки. Помню постоянный холод спины. Может, поэтому смолоду болит позвоночник, и я инвалид 2 группы. В доме нашем устроили валяльню зимних сапог для всей деревни. Однажды так натопили печь, что чуть не случился пожар, но вовремя увидели. Помню, идет валяльщик, а я с коптилкой (керосина не было) учу уроки и слышу впервые: «Ученье – свет, а неученье – тьма». Все время мы с бабушкой угорали. Всю зиму валялись с головной болью. А углы сырые, дров нет. Бабушке жаль дом – сгниет. Выгребет горячие угли на железный заслон от печки и подставит к сырому углу – чтоб просыхал. Берегла дом сыну (моему отцу): «Минька остался без дома», - говорила она. Мой братик Коля трех лет от недоедания и тяжелых условий жизни еще не ходил. Накануне перед смертью ел ложкой огуречный рассол, от слабости уронил ложку и заплакал. В эту ночь он и умер. Помню маму свою, с гробиком на полотенце через плечо ушедшую хоронить Коленьку. Помню, как в феврале 1934 года неожиданно приехал папа, отбыв 4 года и 4 месяца (вместо 5 лет), привез нам с сестрой по зимнему пальто из бумажного сукна, по шали из фланели. Но жить папе дома не разрешили, и он тут же уехал. Нашел работу в совхозе Леднево Юрьев-Польского района. Жил на квартире, работал, на всем экономил и 1 раз в 3 месяца присылал нам деньД. Жилинский. 1937 год. ги по почте. Мама мне и сестре сшила по платью без машинки (швейную машинку у нас отобрали), только руками и иголкой. Увидели на нас новые платья – пришли с обыском, отобрали их, повесили в с. Рождествено в какую-то лавку (магазин) на стену для продажи. Мы с сестрой бегали за 2 километра их смотреть. Вижу их и сейчас. Те немногие деньги, что присылал папа, мама приберегала, надеясь, что когда будут жить вместе – пригодятся. Но однажды осенью 1934 года мы с сестрой, идя из школы домой, увидели у дома председателя тарантас с лошадью. Сердце у меня сжалось в комочек, почувствовав недоброе. И верно - вскоре к нам приходят с обыском. Искали, искали и нашли в коробке 600 рублей. Взяли и ушли. А в начале 1935 года мы с мамой ушли из дома жить в с. Воскресенское, поближе к школе. Уже не за 3 километра, а за 2. Бабушка с нами не пошла, говорит, буду дом беречь Миньке. В 1937 году наш дом стали ломать. Моя тетя Маня взяла лошадь, подъехала к дому, а бабушка в русской печке в шубе лежит. Вынула ее, увезла домой. Потом нам рассказывали, как наша бабушка, совсем слепая, сидит летом на завалинке, трет сырую картошку для крахмала, а руки все стертые до крови. А из бревен нашего дома в д. Галечино построили клуб. Давнымдавно нет клуба и деревни Галечино – так же, как и деревни Трушнево. 15.01.1999г. Моисеева Знание истории делает человека гражданином. Начало 2000-х годов. Проводим медицинский осмотр подростков в школе. Детям, живущим на улице Папанинцев, задаю вопрос: «Что вы знаете о названии своей улицы?» Никто не знает четверку отважных исследователей Арктики. «КВ» позиционирует себя как общественно-политическая газета. И проявляет внимание к истории страны почти в каждом номере. Вот и в последнем номере история села Ельцино, начатая еще в предыдущих номерах. Вижу семейное древо в 6 коленах, начиная с 1639 года. Не сомневаясь в компетентности автора статьи как краеведа и знатока местной истории, подумал: «А вот без шпаргалки смог бы он или нет изобразить это древо на школьной доске?» А не столь давние публикации этого же автора о семейном древе А.В. Суворова, гордости русского воинства, вы тоже запомнили? Я не смог. А скрупулезное перечисление владельцев Дубков времен крепостничества? По мне уж лучше узнать результаты обмеров фундамента давно и полностью разрушенного храма. По моему мнению, подобного рода статьи представляют определенный интерес для очень узкого круга ученых-историков, специализирующихся именно на эпохе 17 века и определенной географии. И то со скидкой уже на то обстоятельство, что эти данные опубликованы ранее. По моему мнению, героика и драма и местной новой, и новейшей истории должны бы иметь некий приоритет перед бытописанием, относящимся к 17 веку. Хорошо запомнились публикации о директоре завода Пархоменко. Скажу больше: испытал «мороз по коже», когда понял, что причастен к избавлению от желчекаменной болезни дочери прославленного директора. Тогда не зная, что друг директора фактически спас его жену и дочь от репрессии, дав им свою фамилию. Два последних дня я взволнован. Получил из Костромы письмо фактически от незнакомой мне дамы, которая также интересуется историей своего края. Уже разыскала с помощью Интернета несколько солдат, пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны. Я познакомился с ней в «Одноклассниках». Недели две назад Татьяна Павловна написала сообщение о том, что в Костроме издан полный список репрессированных в области. Этот перечень составил 6 томов книг. И это при том, что население всего около пятисот тысяч человек. Только на всякий случай я сообщил собеседнице данные о моем дедушке и дяде, репрессированных в 1937 году. Дед Смирнов Михаил Васильевич, 1878 года рождения, сельский священник и его старший сын Борис Михайлович, 1903 года рождения, помощник бухгалтера леспромхоза, а мой отец родился в 1905 году, чуть позже поясню и эту дату. Смирновых в этих 6 томах тьма тьмущая. Но Татьяна точно нашла обоих и прислала мне выписки с формулировками обвинений и приговоров. Редакция располагает их копиями. В отношении деда суд был скорый и неправый. Даты ареста и приговора совпадают: 11 ноября 1937 года. Статья УК не указана, 10 лет лагерей как члену церковной контрреволюционной группы. Его сын обвинен по трем пунктам пресловутой 58 статьи. Укажу только один пункт: террористические намерения. Приговорен к расстрелу с конфискацией лично принадлежащего ему имущества. Фактически сгинули оба. Неизвестно где. Сын реабилитирован в 1956 году, а дедушка только в 1989 году, чего так и не узнал мой отец, скончавшийся двумя годами ранее. Я, родившийся в 1939 году, когда репрессии пошли на убыль, но отнюдь не были отменены, остался не крещен только потому, что отец понимал: случись такое, за ним придут в туже ночь. Недостатка в стукачах не было. Из рассказа отца. В годы войны несколько стариков устроили перекур на колхозном току. Самосад в кисетах, газета аккуратно сложена для изготовления самокрутки. Оторвав клочок бумаги, один старик сказал: «Вот Сталину голову оторвал, а надо бы Гитлеру». Его взяли в ту же ночь, и больше его никто не видел. А портреты вождя были почти в каждой газете. Это все тоже наша история. И пусть ребята с улицы Папанинцев из газеты узнают фамилии четверых полярников, еще до войны дрейфовавших на льдине северного полюса. Зимой, когда температура в их палатке была такой же, как и на их льдине. И керогаз. Это Иван Дмитриевич Папанин, руководитель полярной экспедиции, и его друзья: Кренкель, Ширшов и Федоров. Точно помню, что Кренкель был радистом. И был еще гидролог и механик, но я забыл профессии тех двоих. Впереди у нас 70-летие Победы. Огромный пласт героической, драматической и трагической истории СССР. Его значение таково, что на любых весах любого историка он потянет столько мощно, что рядом с ним меркнет любое бытописание. Александр СМИРНОВ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4