Кольчугинские вести ЛИТЕРАТУРНОЕ НЕЧТО в американский музей, вы должны убедиться, что в нашей стране остается дубликат изделия, неважно где. Без такой справки никто не оформит вам разрешение на передачу, да и ваша совесть не позволит этого сделать. Кстати, одно из лучших по качеству и по экспрессии произвеНо чиновники улыбались и поднимали палец, показывая, что надо идти на более высокий уровень. Так я добрался до заместителя министра. Он прочитал перевод письма, швырнул его мне и изрёк: «Тебе спокойная жизнь надоела, и ты ищешь приключений. А если они хотят выяснить наш уровень техники, а ты предоставляешь им подарок, анализируйте, выясняйте, делайте выводы. Не надо шпионов засылать, дурошлёпы сами свои секреты открывают. Ты спецслужбам показывал это письмо? И не показывай. Выкинь его и никому не рассказывай, что у тебя есть переписка с американцами. Не поймут». - И вы думаете, что после такого совета я буду вам помогать? Никогда. - Но может быть, у вас сохранились какие-нибудь старые вещи. Ведь на вашем заводе работала Вера Мухина. Может, что-то осталось с тех времён? - Да, работала вместе с Качаловым, именем которого названа наша улица. Они работали и на нашем заводе и на кафедре стекла Технологического института. Наведайтесь туда, может, там что-то осталось. У нас ничего не сохранилось. Беседовать с главным художником дальше было бессмысленно. Надо ехать в Техноложку. Моя жена кончала кафедру стекла этого института и рассказывала, что в пятидесятые годы во всех помещениях кафедры стекла были расставлены изделия, над которыми работали Мухина и Качалов вместе с другими сотрудниками кафедры и опытного производства. Дорога была знакома, я много раз был на кафедре по техническим вопросам, был знаком с руководством кафедры и некоторыми её сотрудниками. Кафедры силикатного факультета Техноложки располагались в отдельном строении, находящемся в глубине территории института. Я поднялся на этаж, где были лаборатории кафедры. Прошёлся по ним. Ничего. Где же изделия Мухиной и Качалова? Во время моих хождений по помещениям кафедры я встретил знакомого. Оказалось, что он исполнял обязанности заведующего кафедры. Я торопливо начал объяснять, что разыскиваю произведения двух корифеев, что по воспоминаниям выпускников в помещениях кафедры их много расставлено на стеллажах, полках, рабочих столах. Я объяснил, зачем мне нужно что-то интересное не только для меня, но и для многих людей. Широкая улыбка была мне ответом: - Ничего не найдёте. Действительно, с сороковых годов эти изделия стояли по всем помещениям. Они были матированы, и на них оседала пыль. Сотрудники умоляли придумать что-нибудь для избавления от пыли. Мы связались с работниками музея института и предложили им забрать все предметы, связанные с именами Мухиной и Качалова. Они прислали своих людей и унесли всё, что обнаружили. Сходите к ним, может быть они вам что-то отдадут. Я отправился в музей. В нём была только одна немолодая женщина. Я изложил свою проблему и был потрясён темпераментом этой дамы. - Вы что, не понимаете, что это реликвии? Чтоб я отдала вам национальное достояние для передачи за границу? Никогда! Уходите, пока я не вызвала милицию! Я робко рассказал о Воронцовском столике, о том, что мы хотим прославить страну и её художников, что мы оформим всё по закону и заплатим деньги. Она стала поспокойнее и попросила поподробнее рассказать о музее Корнинга. Я разливался соловьём и, наконец, уже мирно и профессионально она вымолвила: - Чувствуется, что вы дилетант в музейном деле. У нас экземпляры изделий не самого лучшего качества. Всё лучшее находится в Русском Музее в фонде Мухиной. Сходите туда, они вам ничего не отдадут. Но вы увидите, что у них находится в экспозиции, что в запасниках, что внесено в каталог. Если вам удастся что-то найти для передачи Окончание. Гачало в номере № 31 ЛевЮРКОВ № 32 (481) 13 августа 2008 г. В сороковые годы он выручил из сложного положения и Мухину. Вера Игнатьевна Мухина родилась в 1889 году в Риге. Её отец поставлял в западные страны пеньку и был преуспевающим купцом. Художественный талант его дочери проявился в раннем д е т - СТЕКЛЯННАЯ ДЕВУШКА денийВеры Игнатьевны Мухиной - бюст из стекла Николая Николаевича Качалова институт установил на его могиле. Я поблагодарил, по-видимому, директора скромного музея Технологического института и отправился в Русский Музей. В залах музея я не нашёл никаких произведений Мухиной, сколько ни ходил по экспозициям двадцатого века. Дежурная по залам сказала, что в постоянной экспозиции скульптур Мухиной нет, поэтому немудрено, что я ничего не нашел. Она посоветовала разыскать заведующую отделом скульптуры последнего времени и расспросить, где они. Не скоро, но я всё-таки нашёл заведующую. Она объяснила, что скульптуры Мухиной в запаснике, что о посылке в Америку одной из них не может быть речи, сказала много громких слов о том, что сейчас не двадцатые годы, и музей не расстанется ни с единой вещью, которой он располагает. На моё замечание, что хранить в запасниках искусство не лучше, чем выставлять произведения на обозрение зрителей, пусть и в другом музее, она сказала, что придут другие времена, государство построит новые помещения для музея, вот тогда зрители смогут любоваться всеми богатствами, которые мы должны сохранить. Я попросил ознакомить меня с теми произведениями из стекла Мухиной, которые есть в музее. Она достала каталог наличия, и я смог прочитать, что музей располагает тремя стеклянными вазами и скульптурой балерины. Ясно, что в Русском Музее мне ничего не светит, пришлось уходить, не солоно хлебавши. Я сел на лавочку в скверике перед музеем и начал думать, что делать дальше. Ленинград, казалось, был исчерпан. Тут я вспомнил одну сплетню, бытовавшую в научных кругах. В своей книге «Стекло» Качалов выразил благодарность Анне Семёновне Тотеш за огромную помощь при подготовке книги. Она работала на кафедре и несколько лет проводила описание изделий из стекла, хранящихся в Эрмитаже. Эти её записи явились основой для написания книги, и поэтому благодарность была справедливой и заслуженной. Но злые языки утверждали, что их отношения выходили за рамки обыкновенного сотрудничества. Всем было известно, что Качалов упорно называл её Галиной, вопреки записям в отделе кадров института. Я хорошо знал Анну Семёновну по её новой работе в Институте Химии Силикатов и тоже, как и её сослуживцы величал её Галиной Семёновной. В лаборатории О.В. Мазурина, когда она располагалась в старом здании на набережной Макарова, у неё было скромное рабочее место, над которым висел большой портрет Н.Н. Качалова. Вот туда-то я и отправился после долгих раздумий. Галина Семёновна встретила меня доброжелательно и приветливо. Я рассказал ей о своих злоключениях и в конце своей речи попросил её совета, как решить проблему, причём я надеялся, что она, человек хорошо знавший и Мухину и Качалова, придумает что-то решающее эту задачу. Она, не сказав ни слова, встала и пошла к телефону. Поговорив с кем-то минут 10, Галина Семёновна вернулась и спросила: «У Вас есть деньги?» Получив утвердительный ответ, она продолжала: - Мы сейчас едем на квартиру Николая Николаевича. После его смерти там осталась компаньонка его жены Сусанна Георгиевна Кларк. Она всю жизнь прожила в этой семье, и они оба её очень любили. Сейчас нет таких взаимоотношений – успешная творческая женщина и её подруга, интеллигентная, незамужняя дама с несложившейся судьбой. Их называли компаньонками. Такова Сусанна Георгиевна. Сейчас она работает контролёром в театре на Литейном, надо на что-то жить. Раньше такой проблемы не существовало. Качалов был профессором, членом-корреспондентом Академии наук. Его жена Елизавета Ивановна Тиме была ведущей актрисой Александрийского театра. В их семье Сусанне Георгиевне жилось безбедно. Сначала умерла Тиме, потом Качалов, и Сусанна Георгиевна осталась одна в огромной профессорской квартире. Туда вселили новых жильцов, которые теснили Кларк, отвоёвывая у неё комнату за комнатой. В настоящее время она живёт в комнате без окон. Раньше такое жильё называли комнатой для прислуги. Единственное, что удалось отвоевать ей в этой борьбе, сохранить в неприкосновенности кабинет Николая Николаевича. Туда она переместила платья и костюмы Елизаветы Ивановны, и все любимые вещи Качалова. После этого она встала грудью на защиту кабинета и осаду выдержала. Между тем мы приехали на улицу Восстания. На звонок открыла дверь маленькая, стройная старушка. Я вручил ей охапку цветов, и мы вошли внутрь квартиры. Нас провели в кабинет, запертый на внутренний замок. В кабинете было чисто и опрятно. Чувствовалось, что заботливая женская рука поддерживает в нём порядок. Мы сели на стулья и теперь уже не я, а Галина Семёновна энергично, но душевно и заинтересованно повествовала о нашей проблеме. Я внимательно осматривал комнату. Она была довольно большой, примерно 20 квадратных метров. У окна стоял громадный письменный стол с книгами и бумагами. Рядом стояло кресло с высокой спинкой. Стены были увешаны картинами и фотографиями. На одной из них с изображением Блока я прочёл: «Дорогому Коле от Саши». На другой, изображающей улыбающегося Есенина, была трогательная надпись о дружбе и взаимопонимании. На полках и в шкафах были стеклянные вазы, кубки, бокалы, скульптуры. Они были расставлены с большим вкусом, создавая в кабинете атмосферу приобщения к искусству прекрасного. Его хозяин был превосходным учёным, но всегда вращался в артистических кругах, был дружен с выдающимися представителями творческой элиты. Рассказывали, что в 1921 году в Париже был конкурс на соискание звания «Самый обаятельный мужчина». Там Н.Н. Качалов получил первый приз. По другим рассказам он победил в конкурсе «Самая обаятельная супружеская пара», естественно с Е.И. Тиме. В 1953 году в Технологическом институте отмечали 60-летний юбилей Н.Н. Качалова. Моя будущая жена была студенткой силикатного факультета, и их расставили по ходу прихода гостей на торжественное заседание для того, чтобы те не заплутались. Торжество было в самом разгаре, когда на сцену вошла женщина удивительно знакомой внешности. Она подошла к юбиляру и встала перед ним на колени. Он взял её за руки, поднял с колен, обнял и расцеловал. Тут все узнали в этой гостье Галину Уланову, нашу замечательную балерину. Дело в том, что она танцевала в Мариинском театре, а в середине тридцатых годов её перевели в Большой театр и поручили партию Марии в новом балете «Бахчисарайский фонтан». Партия у неё никак не получалась, и она поделилась своими неудачами с давним другом Н. Качаловым. Он пригласил её не свою дачу на Валдае, где она прожила всё лето. Николай Николаевич читал ей стихи Пушкина, рассказывал историю Марии, помогал осознать чувства невольницы, способствовал проникновению в образ Марии. Осенью партия стала получаться, и Уланова воспряла духом. с т в е . Вскоре семья переехала в Феодосию, и Веру потрясло Чёрное море. В городе был музей, и она ходила туда и копировала картины Айвазовского. После смерти отца семья перебралась в Курск, а потом в Москву. Здесь Вера поступила в школу живописи Юона, где училась два года. Но живопись перестала увлекать её, и она перешла в школу скульптуры Синициной, а в 1911 году перешла в школу Машкова. 2 января 1912 года произошла трагедия. Вера каталась на санках с горы и налетела на дерево. Её лицо было разбито, нос сломан. Врачи провели несколько пластических операций и восстановили травмированное лицо на уровне медицины того времени. Но девушка есть девушка. Она на год прервала занятия искусством и считала, что её личная жизнь кончена. К этому времени умерла её мать, и заботу о Вере взяли на себя опекуны семьи. Они предложили ей поехать в Париж для продолжения образования. Она поехала и поступила в частную академию искусств, где преподавал Бурдель. Этот знаменитый скульптор отличал русскую девушку из общей массы студентов и занимался с ней специально. В его мастерской Вера вылепила из глины, а потом из гипса фигурку балерины. Она сидит на полу, ноги выпрямлены, а руки вытянуты вдоль ног с сильным наклоном тела к ногам. Необычная поза для балерины, но она показывает гибкость сильного женского тела и его красоту. Эту девушку-балерину Мухина неоднократно повторяла в различных материалах, но её поза всегда была неизменной. В 1914 году Вера поехала в Италию, где её застала Мировая война. Она вернулась на Родину, окончила курсы медсестёр и до 1918 года работала в госпиталях. Потом снова засела за скульптуру. Она интенсивно работала в мастерской и лишь в 1926 году в первый раз выставила свои работы на выставке. Скульптура крестьянки была очень выразительной, и её премировали командировкой в Париж. Снова поиски и работа, работа . В 1935 году был объявлен конкурс на скульптуру для установки у советского павильона на всемирной парижской выставке. В нём приняли участие все ведущие скульпторы страны, но победила Вера Игнатьевна Мухина. Её работа «Рабочий и колхозница «прославила её на весь цивилизованный мир и украсила интерьер выставки. После этого триумфа наступил кризис. Заказных работ почти не было. Затем война. Наступил период, называемый ею «Мечты на полках». Тут и пригласил её Качалов заняться стеклом. Несколько лет они создавали парадную посуду, скульптуры из стекла. Она изготовила из стекла девушку-балерину, модель которой она разработала под руководством Бурделя, причём поверхность скульптуры была матированной. Эту операцию выполняла Галина Семёновна Тотеш под руководством Николая Николаевича Качалова. Пока я вспоминал историю гениального скульптора Веры Мухиной и разглядывал интерьер кабинета, Галина Семёновна окончила свой рассказ и спросила, можно ли что-нибудь взять для отправки в американский музей. Сусанна Георгиевна всплеснула руками: «Да берите, что угодно. После смерти Николая Николаевича никто здесь не был, кроме Галины Семёновны, ни коллеги, ни ученики, ни один человек. После моей смерти всё выбросят, никому его любимые вещи не нужны. Если вам удастся поместить что-то в музей, это будет достойным жестом для его памяти. У меня единственная просьба, чтобы на табличке у экспоната было указано, что вещь из коллекции Качалова». Мы с Галиной Семёновной начали внимательно осматривать те вещи, которые он любил. Скоро мой взгляд наткнулся на фигурку бале10 рины. Это та самая девушка. Сомнений не было. И то, что такой же экземпляр есть в Русском Музее - это удача. Права была директор музея Технологического института, совесть должна быть чистой, ведь в стране остаётся дубликат этой скульптуры. Я молча указал Галине Семёновне на фигурку девушки. Она так же молча вынула её из шкафа, погладила, прижала к груди и сказала: «Мы берём эту стеклянную девушку. Обещаем, что имя Николая Николаевича не будет забыто». Я добавил, что все документы, которые будут оформлены в копиях, будут пересланы Сусанне Георгиевне, и что мы постараемся переслать ей какое-то количество денег. Она снова всплеснула руками: «В этом нет никакой необходимости. Главное – увековечить память Николая Николаевича, а на жизнь мне хватает, потребности у меня невелики». В кабинете не было ничего подходящего для упаковки, и мы завернули фигурку девушки в старые газеты. Из своей деловой папки я вынул авоську, которой пользовался для покупки продуктов, которые я покупал для вечерних ужинов вместе с родственниками, у которых я жил в Ленинграде. Мы тепло распрощались с Сусанной Георгиевной и вышли в вечерний город По приезде в Москву я поехал в Министерство и показал девушку Казакову. Он выслушал мой рассказ, осмотрел фигурку и остался доволен. Сказал, что если будут трудности, подключать его немедленно. Но этого не потребовалось. Будённый знал своё дело хорошо. Он собрал все необходимые документы. В одном из них, за подписью Министра Внешней Торговли говорилось, что эта скульптура, созданная В. Мухиной и Н. Качаловым преподносится Корнинг-музею стекла в качестве дара от Министерства Внешней Торговли и Министерства Электронной Промышленности Советского Союза. Вскоре в страну с деловым визитом прибыл президент фирмы Корнинг, и ему была торжественно вручена скульптура девушки-балерины на одной из официальных встреч, и он увёз её в Америку. Несколько месяцев мы ожидали хоть какой-нибудь реакции из фирмы, но её не было. Я многократно звонил представителю фирмы Корнинг в Москве Ричарду Î’Áðàéåíó и спрашивал, нет ли каких-нибудь новостей из музея стекла и неизменно получал ответ, что идёт техническая работа, что руководство музея довольно подарком, что надо ещё немного потерпеть, и мы получим официальное письмо фирмы. Ну, что же, потерпим. Наконец, Ричард попросил приехать в представительство. Там он вручил объёмный пакет, в котором было несколько писем. Первое письмо лично мне. Оно было написано от руки цветным фломастером и подписано президентом фирмы Хофтоном. Он писал, что ценит мои усилия по поиску и подготовке прекрасного подарка - скульптуры Мухиной и Качалова в экспозицию музея стекла. Дело в том, что Ричард был в курсе моих терзаний по поводу подбора изделия из стекла для музея стекла и одобрил его, когда я завершил поиск. Вручая письмо, он сказал, что они не знают моего домашнего адреса, поэтому Хофтон послал его вместе с другими письмами. «Вы понимаете, что он не воспользовался услугами секретаря, а написал его лично в знак особого расположения и признательности»,- заметил он. В пакете были письма двум министрам с благодарностью за ценный подарок для музея. Четвёртое письмо было от мистера Ланмона. В нём сообщалось, что администрация музея провела экспертизу скульптуры. Её специалисты установили, что Вера Мухина действительно училась у Бурделя, что она является автором знаменитого монумента «Рабочий и колхозница», что в сороковые годы она работала с Качаловым по созданию изделий из стекла, что у них в музее есть книга Качалова «Стекло», которую они часто используют в своей деятельности. По результатам экспертизы принято решение выставить скульптуру в постоянную экспозицию музея стекла и ей присвоен инвентарный номер Р 2103-1948. Естественно, что я откопировал все письма и послал копии Галине Семёновне и Сусанне Георгиевне. Деньги в адрес Сусанны Георгиевны Кларк были посланы раньше. С тех пор российская стеклянная девушка-балерина украшает витрину самого знаменитого музея стекла в Корнинг-центре города Корнинг, штат Нью-Йорк, США.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4