Кольчугинские ести в МЫ И ИСТОРИЯ № 39 (437) 3 октября 2007 г. Учителя города Кольчугино и района в 1932 году около клуба имени Ленина 4 Просим всех, кто узнает на этой фотографии своих родных или близких, позвонить в редакцию по телефону 2-44-42. В.И. Гальчук Продолжение. Начало в № 18, 19, 20, 22-37. Трус бросает раненого товарища Подтащил поближе, уложил. Думаю, как бы его отправить в медсанбат. Тут вижу чья-то полевая кухня разворачивается ехать в тыл, видно уже раздали ужин. Я кричу повару, державшему вожжи: «Стой, возьми раненого!» Он норовит сделать вид, что не слышит и отъехать поскорее, торопится. Я подскочил, лошадь под уздцы и приказываю ему: «Возьмешь раненого и доставишь в медсанбат! Ясно?!» Помог раненому лечь на широкую часть саней-розвальней, за бачком кухни, впереди которого стоит повар-возница. Повар этот отъявленный трус, скорее в тыл рвется. Хлестанул он лошадь, и понеслись сани, виляя по дороге. Сани раскатываются из стороны в сторону и ударяются в обочины дороги. Повар, видимо, нарочно разгонял сани. Я стою, смотрю. В лощине, по которой едет этот «храбрец», полно людей. Вдруг, к непередаваемому моему гневу, ярости, этот нечеловек на очередном заносе саней вывалил раненого, а сам погнал дальше. Первая безусловная моя реакция была свалить труса выстрелом из пистолета, но стрелять было нельзя, кругом люди, и не хватало еще, чтобы из-за этого негодяя кто-то пострадал еще! Я буквально задыхался от злости, но догнать сани и расправиться с трусом не было никакой физической возможности. Что он сделал! Ведь сам может в любой момент оказаться в положении товарища, которого он предал. Вижу, ребята подбежали к раненому, подняли его бережно и увели в землянку. Думаю, слава Богу, это нормальные солдаты, не обидят товарища Многие десятилетия прошли, но я и по сей день не могу спокойно вспоминать это событие уж больно жалко, что этот трус не получил по своим «заслугам». Теперь, небось, хвалится, гад, что, мол, воевал-вишь, какой герой, еще льготы ему подавай. И конечно дали. А место ему как раз бы то, куда я не смог, к великому сожалению, его отправить в тот вечер. Гибель разведки В эти дни случилось отчаянное происшествие, горечь которого неисходна. Днем к нашим траншеям стала подползать немногочисленная группа в белых маскхалатах, со стороны немцев. Наши стали стрелять по ним. Те кричали на русском языке, что это возвращается наша разведка. Огонь было стал прекращаться, но здешний пехотный командир закричал: «Стрелять!» Люди, залегшие на нейтральной полосе, продолжали: «Мы свои, не стреляйте!» - но стрельба по ним не прекращалась. Немцы тоже начали стрелять по этой группе, откуда теперь уже доносились крики раненых и проклятья Как потом говорили, это была, действительно, наша разведка, но, видимо, с другого фронта, которой пришлось почему-то выходить перед нашей пехотой, не предупрежденной об этом. Чего испугался пехотный командир? Вышли бы эти несколько человек, а там разобрались бы, чьи они. Не могли же они составлять угрозу целому батальону. Снаряды рвут нашу позицию. Собираюсьумирать К этому времени немцы все же нащупали нашу батарею, может быть с помощью авиаразведки аэрофотосъемки. Как бы там ни было, стали делать на нас огневой налет, а вскоре немцы предприняли атаку, наша позиция была фактически поражена один миномет разбит, несколько получили повреждения от осколков, ряд бойцов было ранено. До этих дней я, на всякий случай, провел рекогносцировку наших окрестностей и подобрал один никем не занятый мелковатый отрожек лощины, куда при нужде можно было «запихнуть» нашу батарею. Теперь, когда немцы перевели огонь на поражение, я скомандовал остановить позицию и переходить на запасную. Впереди был мой заместитель лейтенант Куренбин, а я, следя за эвакуацией батареи, остался до последнего солдата. Тут немцы совсем распоясались убирались мы буквально из-под разрывов, а когда бежали вдоль ската, то сзади меня рванули две мины. Мы с бегущим передо мной бойцом, у которого был на вьюке со спины двуноголафет, попадали, но не совсем успели: мне попал горячий осколок слева внизу, под ребра, на уровне поясного ремня, а моему товарищу перебило левую руку с повреждением кости. Перевязываться было невозможно, поэтому мы, стиснув зубы, продолжали идти к нашей батареи. Быстро темнело. Бойца перевязали, но отправить в тыл не было возможности мы не знали, где наши медики, обычно нас ориентируют во всем приезжие повара. На этот раз кухня до нас еще не добралась. На ощупь я пытался определить, что у меня за ранение. Осколок пробил плашмя планшетку, в которой была таблица стрельб и еще какаято книжка по артиллерийской стрельбе, прошил поясной ремень уже пройдя под его углом, я нащупал отверстие в шинели и в меховой безрукавке. В теле ощупал впившийся осколок, вызывающий боль при движении туловища. Осколок жег внутри. Я решил, что осколок попал в кишки, а поскольку врачебной помощи не было, я думал, что скоро отправлюсь к праотцам. Поэтому я сказал Куренбину, чтобы он принимал командование батареей, а если ему удастся выйти живым, то сообщил моим родным, что я погиб, чтобы напрасно не мучились в неизвестности, не ждали. Чтобы не утруждать товарищей, я с трудом отошел в сторону, наткнулся на вырытую щель, сполз в нее, посмотрел назвезды,подумалосвоихчасах:«Ктото утром их вытащит у меня русский или немец?» - и, скованный ноющей болью и холодом, забылся. В какой-то разрыв времени понял, что вижу звезды, но ведь, если я мертв, я их видеть не должен. Ничего больше не ощущаю ни боли, ни холода. Попробовал пошевелиться не получается, тогда я стал кататься с бока на бок. Я настолько закоченел, что тело не ощущалось и сначала не двигалось. Начал ощущать тело, вернулась резкая боль. Тело так примерзло ко льду, совсем не слушалось, я с невероятными усилиями, кое-как смог приподняться и выползти из окопчика наружу. Боль привела меня в чувство, я заелозил и, вспомнив направление, откуда я пришел к этой щели, потащился к батарее. Меня жалея, солдаты придвинулись к краям и освободили место в середине, я оказался в окружении теплых людских тел, накрытый шинелями. Постепенно я стал отходить, разогрелся и понял, что, кажется, останусь живой. Утром я потихоньку (больно!) стащил шинель, меховую безрукавку и добрался до осколка. Он торчал из спины на сантиметр, ухватить его было трудно, пальцы не умещались на нем. Я попросил Куренбина вытащить осколок. Куренбин был тихоня, соломенного цвета прямыми волосами, кнопочным носом, небольшого ростика, с голубоватыми маленькими глазками, близко сидящими друг к другу, и, казалось, рассматривающими кончик коротенького носа. Говорил он негромко, не очень четко и неуверенно. Куренбин пытался разглядеть осколок, несколько раз прилаживался к нему дрожащими руками, и ровно столько же раз пальцы его срывались, при этом осколок больно колол меня. Я рассердился на него было холодно стоять с задранной рубашкой и сам, крепко обхватив неудобно сзади осколок, после неудачных попыток все же вытащил его. Он оказался размером сантиметров шесть длиной, сечением примерно 2х1-сантиметров, с неглубокими плавными зазубринками. Сунул я его в карман пусть лежит, может, кому покажу после. Нижняя рубашка с кровью присохла к месту, где был осколок, мне положили подушечку индивидуального пакета, прибинтовали. Боль еще долго чувствовалась при повороте и наклоне корпуса, при движении вверх левой рукой. Наконец нас отыскалакухня,мыотослалинашихраненых на душе стало спокойнее. Приключения на новой огневой Война продолжается. На неудобной огневой позиции мы опять простояли недолго, снова передвижка пехоты, и мы с ними перекочевали на этот раз совсем на ровное место, с о в с е м близко от немцев. Позицию меняли ночью, чтобы немцы не увидели. Тащились ночью, сильно устали и продрогли, найдя место, где до нас были открыты щели и окопчики было куда укрыться бойцам и минометам. Вблизи что-то темнело и пошевеливалось. Бойцы определили, что лежит раненая лошадь, изредка приподнимая голову, рана обширная. Мучения ее прекратили, а мясо утром пошло в котелки. Но до этого утра еще, оказывается, мне надо было еще дожить. Получилось так. Перед тем, как разрешить людям отдыхать по прибытии ночью на эту новую огневую, я назначил дежурных. Первым на пост поставил бойца из Сибири, единственного из огневого расчета, оставшегося в строю после августовских боев под Карманово. Больше в моем взводе огневиков не осталось. Я ему сказал, что я его знаю и на него поэтому надеюсь. Это был неприметный боец, с широковатым светлым лицом, с прищуренными глазами, спокойный и домовитый, сообразительный. До августовских боев его считал нерасторопным, а он показал себя в тех боях храбрым и нетеряющимся. Я разрешил ему нести вахту, стоя в его окопчике он уцелеет в случае внезапного налета, так ему и теплее. Мне для ночлега попался удачный окопчик: на дне его лежала подушка-сиденье от грузовика, сверху накрест лежали ломаная лыжа и планка, а на них кусок обледенелой палатки. В общем почти коттедж. Я пригрелся, заснул, но тревога не давала крепко спать; я поднялся, вышел, подошел к моему часовому смотрит, караулит. Сказал ему, чтобы доложил мне или дежурному, если захочет спать заменим. «Не спи!» - сказал я ему. Он ответил: «Нет, не сплю». Я лег снова и на этот раз крепко заснул. Проснулся от чьего-то говора около моего окопчика. Испугался: «Неужели немцы! Не может быть!» Слышу русские ругаются, я вылез из своей конуры в заспанном виде. Продолжение следует
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4