НАСТОЛЬНАЯ ЛАМПА № 32 (379) 16 августа 2006 г. Кольчугинские ести в Мой первый учитель Впервые я увидел его на лекции. Говорил он чуть нараспев, смотрел куда-то на самый верх большой аудитории: «Хирургия это наука о рукодействии». Мне не верилось, что этот неторопливый и, по понятию студента, старый человек хирург. Наша группа 9 человек находилась в предоперационной, где сидя мыл в тазу руки Николай Александрович Вазин заведующий кафедрой общей хирургии, профессор. В больничной пижаме, как это тогда было принято, он рассуждал сам с собою и, думаю, немного и для нас о профессиях в медицине. Нелестно отзывался о санитарии, почему-то и о патологической анатомии и закончил так: «Если бы начал жить снова, я бы стал хирургом!» На операции ко всем обращался на «Вы», но в один из ее моментов, обращаясь к двум ассистентам, воскликнул: «Что Вы как мертвые! Вот как надо вязать!» Последовали почти невидимые движения пальцев его рук, и на нить легли три узла. Тут же извинился: «Нам нельзя не волноваться, что патологоанатому волноваться?» Параллельную группу пригласили в операционную, мы оставались в учебной комнате. Я отдал свою маску студенту, у которого ее не оказалось. А вскоре и нас пригласили, уже в другую операционную. А у меня нет маски! Я стоял в коридоре, когда мимо прошел Вазин. Спросил: «Чего болтаешься?» Я коротко объяснил. Он молча протянул мне свою маску. Я уточнил: «Вам вернуть, Николай Александрович», - а в ответ, на ходу услышал: «Владей!». Маску Вазина я хранил до окончания вуза, еще более трех лет. В июне того же учебного года я стоял у его кабинета с разрешением деканата сдать экзамен по общей хирургии отдельно от группы: через неделю я должен был ехать на лечение в кумыслечебницу «Хреновое» Воронежской области, продолжая лечение туберкулеза. Три экзамена из пяти я перенес на осень, а два решил сдать вовремя. Но от своего курса не отстал. В клинике жизнь кипела. Шли операции. Потом профессор освободился, прочел разрешение деканата и сказал равнодушно: «Тащи билет». Ему звонили, он выходил из кабинета, где оставался один я. Пришел, сел, я стал отвечать. Он почти не слушал сперва, листал какие-то бумаги, но когда я упомянул о том, что каН.А. ВАЗИН, профессор пиллярные свойства марли изучил русский профессор Преображенский, чего не было в нашем учебнике, он поднял голову. Далее же, по ходу ответов он все более и более проявлял ко мне интерес, даже шевелил губами, подтверждая какие-то формулировки, потом попросил пригласить из одной палаты больного и громко скомандовал: «Тащи с него рубашку!» И далее: «Что видишь?» «Филатовский стебель». Записывая «отлично» в зачетной книжке, сказал: «Вы меня очень порадовали!» И тут же поинтересовался, почему я сдаю экзамен один, без своей группы. Я объяснил. Далее последовало то, чего я ниПри оформлении использован рисунок В. Богатеева как не ожидал. Профессор встал из-за стола, потянул мне свою пухлую по-стариковски руку и совсем не попрофессорски сказал: «Ну, дай тебе Бог здоровья!» Через пять лет он меня не узнал. Я, «спасая» свою аспирантуру, пришел к нему с просьбой о переводе на эту кафедру. Вазин мне отказал: «Я только что выпустил аспиранта с защитой диссертации, устал и просил научную часть освободить меня от нового аспиранта». Хотя я с гордостью сказал: «Все оперируем!» Потом уже, правда, посетовал: «Рогова больна, Вадик Кулёмин ректором стал, к нему теперь в приемной два часа сидеть надо!» К.Ф. Рогова доцент кафедры, а В. Кулёмин способный ассистент. Первым докладом на заседании хирургического общества г. Горького, где я в то время проходил учебу в клинической ординатуре, было соПродолжение. Начало в № 45, 47, 48, 49, 50 (2005 год), № 2-31 (2006 год) Следует сказать, что когда в кухни москвичей стали устойчиво подавать газ, запахи сталислабее. В этом я убедился когда, поступив в институт и поселивЛев ЮРКОВ Слава Богу, они были близко, в лесочке, сразу за Белой речкой. Часто я шёл вместе с ней и нес ведро с молоком. Прибежавши домой, она съедала суп, выпивала чашку молока и снова отправлялась на работу. Как она умудрялась за час обеденного перерыва осуществить всё вышесказанное, сейчас я просто не представляю. Я оставался дома, процеживал молоко, разливал его по кринкам, кормил Вову и продолжал заниматься домашними делами. К половине седьмого я ждал маму домой. Она приходила усталая, снова пила чай и принималась за домашнюю работу - что-то подштопать, подстирать, подшить. Часов в восемь мы все вместе ужинали. К 1945 году мы научились растягивать урожай картошки на всё лето, поэтому вечером на ужин у нас была, как правило, картошка с молоком или сметаной. Мы пытались как-то разнообразить нашу скудную еду какими-либо весенними овощами. Для этого мама сажала целую гряду салата. В июне он был уже съедобным. На суп мы рвали крапиву, слава Богу, в ней не было недостатка. С тех пор эти два растения - крапива и салат для меня стали самыми ненавистными. Их вкус мне кажется таким противным, что я стараюсь не употреблять их ни в каком виде. На карточки по-прежнему кроме хлеба ничего не выдавали, поэтому нашим спасением была корова с её молоком и сметаной. В конце концов, картошка с молоком и, часто, со сметаной - вполне пригодный продукт, и он поддерживал наши силы всё лето. Самым сложным делом в то время было обеспечение одеждой и обувью. Мама перешивала всё, что можно, превращая в мою и Вовину одежду. Мы не стеснялись наших обтрёпанных и заплатанных нарядов - в то время все дети были одеты не лучше. А вот с обувью проблема была практически неразрешимой. То, что было куплено до войны, уже прохудилось и износилось. Поэтому мама решила, что к началу занятий в новой школе мне нужны новые ботинки. Купить их в нашем городе было невозможно, и она написала письма своим сёстрам Клаве и Вере в Москву с просьбой дать совет, как решить эту задачу. Кто-то из сестёр ответил, что в Москве, на рынке можно купить любую обувь, но стоит она дорого, и, если мы наберём денег, то мне надо приехать в Москву, так как на рынке без примерки покупать ничего нельзя. Нам платили пенсию за отца 240 рублей, зарплата мамы составляла 350 рублей. В общем, мама накопила 1000 рублей и отправила меня в Москву. Путь в столицу был только через Покров. По привычке я отправился в Кашино, пожил немножко у бабушки, пока не подвернулся попутчик. Уезжала в Москву Зоя, дочь владелицы дома, где жила бабушка. Ранним утром хорошего летнего дня мы отправились в Покров. За первую половину дня мы пешком добрались до Покрова, сели в электричку и к вечеру были в Москве. Зоя была москвичкой и через час после прибытия на Курский вокзал мы были уже на СадовойСпасской, где жила Клава. Я был такой усталый, что не оценил прелести Москвы в свой первый день в столице. На второй день Клава познакомила меня с мальчиком моего возраста Игорем, жившим в той же коммунальной квартире. Он стал моим первым гидом по городу. В большой коммунальной квартире жило пять семей. Когда-то вся квартира принадлежала отцу мужа Клавы Сергея Михайловича Фёдорова, но в 20 годы в квартиру вселяли новых людей, а хозяев всё уплотняли. В конце концов, у Фёдоровых осталась одна большая комната 20 квадратных метров, где они и жили. Туалет в квартире был один, ванна не работала, а на кухне стояло пять столов с керосинками и кастрюлями, где командовали кухонным хозяйством пять женщин. Надо сказать, что соседи были не самые плохие, с ними Фёдоровы ладили, но очень боялись нарваться на скандал по какому-нибудь пустяку. Женщины по натуре своей весьма агрессивны, а в коммунальной квартире агрессия увеличивается многократно. Утром Клава давала мне инструкции, в основном, они сводились к тому, чтобы надолго не занимать туалет, следить, чтобы после посещения туалета в унитазе не осталось каких-нибудь следов, не вылезать на кухню и не мешать соседским дамам осуществлять повседневную работу, что после её ухода ко мне придёт сосед Игорь Орлов, который поможет мне посмотреть немножко город. Когда мы вышли из квартиры, я обратил внимание на какой-то специфический запах, стоявший в подъезде. Игорь сказал, что у них дом трехэтажный и квартир немного, поэтому у них в доме запах не такой сильный. Вот, если этажей в доме много, жильцов тоже, тогда подъезды и квартиры пахнут гораздо сильнее. Запах образуется из смеси паров пищи, керосина, грязного белья и бороться с ним невозможно. шись в Москве, я бывал в квартире Фёдоровых, и каждыйразпринюхивалсякзапахамвихподъезде. ПослеКольчугина,аособенноКашина,спрозрачным чистым воздухом и первозданной тишиной, Москва мне не понравилась. Ну что за напасть - опять запах на улице, не такой, как в подъезде, но всё равно противный. И шум большого города, не утихающий ни днём, ни ночью. Игорь показал мне Спасские казармы, расположенные на их улице с огромным жёлтым забором. Я расспрашивал его, куда попала немецкая бомба, сброшенная на казармы, но он этого не знал. Сказал, что внутри уже всё починили и смотреть там нечего. Когда мы вышли на Садовое кольцо, перед нами показалось красивое здание с колоннами. Оказалось, что это институт скорой помощи им. Склифосовского. Я вспомнил, что это дворец графа Шереметева, но Игорь ничего не знал ни про графа, ни про его Парашу. Дальше мы прошли на Сретенку. Вот эта улица мне понравилась. Дома на ней были небольшие, какие-то на вид, удобные. В середине улицы располагался кинотеатр «Уран». У меня с собой были деньги, и мы купили билеты. Зал был маленький, неказистый, после нашего клуба им. Ленина совсем не смотрелся. Посмотрели фильм «Багдадский вор», звук был лучше, чем у нас в клубе и цвет получше, так как экран был в несколько раз меньше, чем у нас. Затем мы прошли к Бульварному кольцу, и я воочию увидел трамвай «Б». Про эту «Букашку» я читал какие-то книги и встретился с ним как со старым знакомым. Затем мы пошли домой, и нам пришлось снова пересекать Садовое кольцо. Игорь меня по-настоящему пас, командуя: «Стой. Пошли. Постоим». Все эти московские премудрости оказались не такими сложными. Кроме Кольчугина и Кашина я никуда не ходил, но много читал, слушал радио, смотрел кинофильмы и поэтому был виртуально готов к московской толчее, шуму, транспорту, к троллейбусам и автобусам. Короче, я был готов к Москве и не растерялся, встретившись с ней в 15 лет. Вечером домой вернулся Сергей Михайлович. Первое, что он спросил, познакомившись со мной, играю ли я в шахматы. Я ответил, что играю, но неважно. Он работал главным инженером проекта в специализированном институте и занимался промпроводками. Все родственники говорили, что он серьёзный, строгий человек из «бывших», который не терпит родственников и не 4 общение «Памяти профессора Н.А. Вазина». Тогда я узнал, что он не просто стал профессором в этом крупном вузе страны, но автор сообщения привел такие факты из биографии хирурга, о которых я и не догадывался. Например, работая, еще до войны, хирургом одного из городов на Волге, он несколько лет подряд все свои отпуска проводил, ну где бы вы думали? Добровольно и бесплатно он работал в вузовском городе Саратове, где тогда трудился один из корифеев русской и советской хирургии С.И. Спасокукоцкий. И еще. В годы войны были организованы специализированные госпитали для раненых в грудь, в живот, в конечности и позвоночник, голову. Но существовали и редкие по локализации ранений госпитали, например, для тех кто выжил, имея ранение костей таза, осложненное наличием калового свища через костную рану. Особый контингент кожа и кости. Угнетены не только тяжестью своего ранения, но и трудностями ухода. Вот Н.А. Вазин и стал добровольным руководителем этого трудного госпиталя, где вообще мало было желающих поработать. Он успешно их оперировал, закрывал свищи, ставил на ноги! Что и сейчас трудно себе представить, а ведь тогда была так называемая доантибиотичная эпоха, т.е. практически не было средств для борьбы с кишечной инфекцией! Таким остался в моей памяти образ моего первого учителя ХИРУРГА. К этому остается добавить, что в 60-е годы врачи лишь из курса «История медицины» знали кое-что о клятве Гиппократа: не было нужды произносить слова клятвы, так как перед нами, молодыми врачами, стояли ЖИВЫЕ примеры МАСТЕРСТВА, БЕСКОРЫСТИЯ и ДОБРОДЕТЕЛИ. Март, 2006 год Кольчугино хочет с ними знаться. На деле он оказался добрым, весёлым человеком. Пока Клава готовила ужин, он достал доску и шахматы, и мы с ним начали партию. Играл он хорошо, и я продержался минут 40. Вторую партию мы играли после ужина, она длилась минут 50. Я уже подуспокоился и грубых ошибок не допускал. После третьей партии он спросил, какой у меня разряд по шахматам. Я ответил, что никакого. Он сказал, что на третий разряд я могу смело претендовать. Каждый вечер после его работы мы играли в шахматы и, как мне кажется, подружились. Когда я поступил в институт и приходил к Клаве и её мужу в гости, кроме шахмат мы наладили ходить с Сергеем Михайловичем в баню. Никакого пива или водки после бани он не признавал, мы пили чай и играли в шахматы даже после бани. Последний штрих, характеризующий этого славного человека. Однажды, он меня потихоньку спросил, куда я деваю конспекты по марксизму-ленинизму, когда сдаю зачёты в институте. Я сказал, что кладу под кровать в общежитии, вдруг ещё пригодятся. Он заявил, что, можно сказать, уже пригодились. «Меня загрыз парторг, требует, чтобы я конспектировал произведения Ленина. Я типичный передовик труда, хотя и беспартийный, но без конспектов парторг не может выдвинуть меня ни на какое поощрение. Дай мне твои старые конспекты, и я отчитаюсь перед ним», - сказал Сергей Михайлович. Конечно мои старые конспекты перекочевали к Фёдоровым. В одно из моих посещений Сергей Михайлович налил две рюмки коньяку и сказал, что его конспект работы Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» произвёл такое впечатление на парторга, что он добился для Сергея Михайловича внеочередной премии и написал заметку в стенную газету о том, что он не только передовик труда, но и инженер, глубоко проникший в наследие великого Ленина. «Я не могу пропивать премию за конспекты в одиночку», - сказал он. В ближайший выходной день мы с Клавой поехали на рынок покупать обувь. Деньги я отдал ей и спокойно носил пустую хозяйственную сумку. Московский Тишинский рынок не был похож на наш Кольчугинский. Наш в то время располагался на том месте, где находится кафе «Калинка» и администрация города. Он был обнесён довольно ветхим забором с множеством дыр. Внутри было 5 или 6 навесов с прилавками, где шла торговля домашней снедью, молоком, овощами. По периметру забора были установлены магазинчики. Внутри сидел продавец и через окошко продавал свой товар. В одном магазинчике продавали черепяные горшки, кринки, плошки. Этот товар был мне хорошо знаком, так как производство этих изделий было рядом с нами на северном берегу Белой речки по дороге на Собино. Там стоял просторный дом, где рабочие изготавливали посуду на гончарных кругах. Проект печи для обжига посуды делал мой отец перед самой войной. Они вместе с приятелем подготовили чертежи печи, спецификацию на материалы и руководили постройкой печи. Длилось это месяца два по вечерам после работы. Продолжение следует
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4