Есть люди, для которых Гороховецкая земля не является родиной, однако они с ней связаны неразрывными узами, любят её и считают нас своими земляками. Так случилось и с Леонидом Созонтовичем Хрилёвым – поэтом, профессором, членом Союза писателей России. Родился он в 1932 году в Белоруссии. Окончил Ленинградский инженерно-экономический институт. Начал трудовой путь, работая прорабом на строительстве Братской ГЭС, прокладывал высоковольтную линию электропередачи Иркутск - Братск. В 1960 году уехал из Братска и прошел путь от младшего научного сотрудника до заместителя директора Сибирского энергетического института Сибирского отделения РАН в г. Иркутске, защитив сначала кандидатскую, потом докторскую диссертации. Участвовал во многих международных совещаниях и конференциях по теплоэнергетике и теплосбережению, один из разработчиков Энергетической программы СССР. В 1985 был приглашен в Москву на должность зам. директора по научной работе Всесоюзного научноисследовательского института топливноэнергетических проблем при Госплане СССР. В трудные 1990-е участвовал в разработке Государственных законов РФ о газоснабжении и об энергосбережении, принятых Государственной Думой. 19 января 1986 г. в Колонном Зале в Москве состоялся авторский концерт любимого в ту пору народом композитора Евгения Птичкина. Вечер открывала стремительная оптимистичная увертюра из х/ф "Два капитана", а первую песню исполнил популярный тогда певец из Ленинграда Сергей Захаров. Это была песня "Пора надежд" на стихи Леонида Хрилёва! Известность получил видеоклип этой песни в исполнении Софии Ротару на "Голубом Огоньке" при встрече с советскими космонавтами. В активе Леонида Хрилёва - 25 сборников стихов, 4 научные монографии. С конца 1970-х годов сборник стихов Леонида Созонтовича "Родниковые голоса" по инициативе Российского Агентства Авторских Прав (РААП) размещен в Библиотеке Конгресса США и в Гарвардском университете. В настоящее время поэт проживает в Москве. Дети и внуки повзрослели, стали вполне самостоятельными людьми. Леонид Созонтович более 50-ти лет идет по жизни со своей любимой женой Людмилой. В 2022 году Леониду Хрилёву исполняется 90 лет. Он бодр, пишет прозу, вспоминая прошлое, обращается к будущим читателям. Последние несколько лет Леонид Созонтович работает над романом "Мария", посвященном своей матери и охватывающим события в жизни семьи и всей страны. Несколько лет назад Леонид Созонтович подарил Современному культурному центру им. П.П.Булыгина две своих книги и ещё адресовал письмо, в котором объяснил, почему хочет, чтобы его книги хранились в гороховецкой библиотеке. Приводим отрывок из этого письма: «Главная причина, по которой именно вам отправляю свои произведения, заключается в том, что о вашем городе много хорошего рассказала мать моей жены Мария Михайловна Дёмина (до замужества – Бутрова). Она родилась и выросла в Гороховце. Её родители Михаил Петрович и Елена Григорьевна проживали в доме №52 по улице Нижегородской (ныне она называется Московской). Отец работал на судостроительном заводе, а мать занималась хлопотливым домашним хозяйством и воспитанием детей. Их было пятеро: два сына, Пётр и Леонид, и три дочери: Нина, Мария и Софья. Сыновья погибли в первый год Великой Отечественной войны в сражениях под Москвой. Мария Михайловна после окончания техникума проработала недолго – вышла замуж за студента Уральского политехнического института, который впоследствии стал военным и в конце войны получил звание инженера-полковника. Они с детьми – дочерью Людмилой и сыном Владимиром – не раз проводили лето в гостях у своих близких в Гороховце, ходили в лес за грибами, купались в Клязьме. Мне посчастливилось породниться с этой семьёй и записать яркие воспоминания Марии Михайловны о прожитой жизни. Хочется надеяться, что ваши взыскательные читатели к этим книгам проявят интерес». Итак, предлагаем вашему вниманию рассказ Л.С. Хрилёва, написанный им на основе воспоминаний его тещи – Марии Михайловны Дёминой (Бутровой), и подборку стихотворений. Данила проживал в Гороховце недалеко от нас – если посчитать, седьмой дом от нашего – это его родовое гнездо. Все дома в округе казались низкорослыми по сравнению с его двухэтажным добротным домом. Полы были выстланы из толстых досок, чтобы не прогибались под тяжестью хозяина, а потолок приподнят настолько, чтобы он не задевал головой о потолочную балку. Да и русская печь могла выдержать всех ребятишек, когда за окнами шумела метель, и всем хотелось погреться. С верхнего этажа открывался красивый вид на окрестные сады и заливные луга, а за ними в синей дымке проступала река Клязьма, где бывало мы и, видно, он в молодости любили купаться , загорать на песчаном теплом берегу или играть в волейбол. Когда я подросла и впервые увидела Данилу, он уже выглядел сильно постаревшим: борода и виски серебрились, а на открытой голове проступала широкая проплешина. Его издали можно было заметить и отличить от других прохожих: шёл, немного покачиваясь, как медведь в лесной чаще, выделялся среди мужиков размахом могучих плеч: руки-бревнышки не болтались во время ходьбы, а плотно прижимались к рубахе с широко распахнутым воротом. Ежели с кем-то дорогой здоровался, от крепкого рукопожатия знакомый невольно вздрагивал, и раздавался умоляющий голос: - Данилушка, пожалей! Ведь так и покалечить можешь. Что я тогда буду делать, однорукий? Ни дров наколоть, ни свою молодушку как следует обнять не смогу. - Вот беда-то! Запамятовал совсем! – оправдывался Данила. – Думал, настоящего мужика встретил, а не комара-пискуна. - Тебе бы только с косолапым раскланиваться, коль не бросишься от него наутёк. - Я не побегу – поздороваюсь, как положено. Лишь бы он не рванул от страха в чащобу. Как мне рассказывали, Данила много лет проработал на судостроительном заводе, где и мой отец Михаил Петрович трудился и должность имел особую. Дело в том, что завод закупал в разных городах материалы и металлические изделия: листовое железо, уголки, балки больших размеров и многое другое, что требовалось для постройки речных судов. Всё доставлялось товарными составами до нашей железнодорожной станции. От неё до завода, пожалуй, вёрст десять наберётся. А транспорт какой использовался? В то далёкое время только кони выручали. Особенно тяжело приходилось перевозить увесистый груз в зимнюю пору. Дорогу так заносило снегом, что становилось невозможным ни пройти, ни проехать на санях. Для доставки на завод необходимых металлических изделий использовались специальные, крепко сколоченные сани. В них запрягалась шестерка выносливых лошадей. Так готовился целый обоз, и Данила сопровождал его от станции до заводского склада. Кони с трудом пробивались через большие заносы, по брюхо тонули в рыхлом снегу, иней со всех сторон обволакивал гривы. Часто на поворотах дороги сани накренялись, и балки скатывались на одну сторону и – ни взад, ни вперёд. Весь груз мог рухнуть в глубокие сугробы и тогда попробуй-ка металлические балки вытащить из -под снега и снова уложить рядком на сани. Каждый ездовой знал, что надо делать в таком случае: громко кричал Даниле, который неторопливо брёл впереди обоза и валенками огромного размера протаптывал колею. - Дани-ни-ла! – раздавалось в морозном воздухе и застывало на ветках сосен, пугало присмиревших от стужи ворон или улетало в широкое поле. Данила сразу же догадывался, что у кого-то из ездовых произошла задержка или поломка: то ли сани опрокинулись, то ли съехала одна из балок, то ли кони притомились и встали среди заснеженного безмолвия. Данила ни на кого не роптал – какой от этого толк?! Тут требовалась сила да умение, а не пустые резкие слова. Он сразу же поспешал на прозвучавший в обозе крик, подходил к саням и прикидывал: что и как надобно сделать. - Худо вышло! – суетился ездовой, у которого не только борода, но и брови обметал густой иней. – Сани с сугроба сползли и оказались на боку. Только дёрни их – опрокинутся – не успеешь и глазом моргнуть. Ни слова не говоря, Данила обходил со всех сторон перекосившие сани, наклонялся и, если руками не получалось сдвинуть их, то исхитрялся и поддевал съехавшие на бок балки крутым плечом и изо всех сил передвигал вместе с санями. Только треск разносился, словно у них деревянные суставы хрустели, и балки с резким грохотом укладывались на прежнее место. И тогда Данила сгоряча бросал ездовому: - Трогай! А я попридержу сбоку, - и кони вытягивали шеи, недовольно фыркали - иней слетал с губ, упирались ногами в промёрзшую землю и по команде ездового выбирались с обочины на середину дороги. - Ты только не задремли! Коль снова задремлешь – получишь такую затрещину, что по сугробам до самой избы докатишься, - увещевал Данила мужика, и, широкими шагами обогнав обоз, опять шёл впереди и прикидывал: где могут подстеречь опасные повороты, спуски и подъёмы и предупреждал об этом переднего ездового, а тот по цепочке всё передавал своим товарищам. И обоз двигался дальше, и мороз подгонял людей и взмыленных коней. И, казалось, у Данилы не истощались силы – он упрямо брёл, притаптывая снег. Как хозяин этой земли. Как её неутомимый труженик. Русский человек – богатырь. Таким он видится мне в невозвратном далече. Погруженные в зимнее безмолвие лес и поле, узкая дорога с горбами сугробов, медленно двигающийся по ней длинный обоз и впереди него по-медвежьи ступающий Данила. Он зорко поглядывает на глухие заносы и небо с нависшими тучами и готов прийти на помощь любому, кто застрянет в пути. Данила прожил до 105 лет и надолго остался в памяти тех людей, кто когда-то с ним работал на заводе или просто встречался на нашей тихой улице Нижегородской в Гороховце. Дед Данила СНЕГИРИ Я недаром рябину сажал под окном, согревал и дождями ее поливал, чтоб посланцы зари замечали мой дом и летели ко мне, где бы я ни бывал; чтоб будили они на рассвете меня и пургу уносили в глухие леса, и на синей вершине летящего дня раскрывали надежды моей паруса. Доносили ко мне от любимой привет, и я слушал с волнением голос живой. Позади столько зим! Впереди столько лет! И шумят паруса над моей головой. Удивляюсь: смотри! — снегири! Снегири! Прилетели с утра и горят на снегу. По сугробам крутым к ним из детства бегу: «Вы согрейте меня, снегири! Снегири!..» * * * В цепкой памяти, в снежной замяти потонуло мое село, где за плесами, над покосами солнце, лес озарив, взошло. Солнце красное, дивно-ясное заиграло в моей крови: «Будь мужчиною, спорь с кручиною. И меня храни. И живи!» * * * Затрещали дрова в тишине, и тепло протекло на ладони. Показалось: уставшие кони потянулись за хлебом ко мне. Под навесом уснувших ветвей, за кривым и разбитым заплотом… Скрылось все за крутым поворотом пропыленной дороги моей. * * * Не верится, что вымерло село. А было многолюдно, весело, и девицы парней манили в круг, Облюбовав поляну или луг. А нынче – глушь. Заросший чернозем. Мы друг за дружку держимся – живем. Но сгинем – улетят и дергачи, и будут котелки ржаветь в печи... * * * Сгорел закат. И жизнь сгорит дотла. Но в ярком пламени не раз увижу я околицу села, Услышу старой бабушки рассказ. И встрепенусь. И встану на лугу. И оглянусь на пройденный мной путь. И тот рассказ продолжить я смогу, чтоб бабушка не смела упрекнуть. * * * Весною иль зимою, вздыхая на ходу, дорожкою прямою я в старый дом приду. «Еще ты жив, приятель, хоть по углам темно». А он в ответ: «Мечтатель, Я жду тебя давно». * * * Выйду в чащу по тропинке и поклон пошлю рябинке – кто мечтать мне запретит? По воде ли, по снежку ли, тише звезд, быстрее пули время сквозь меня летит. * * * Запомню на склоне березу у темной лесной полосы, красивую белую розу, где прячутся капли росы. А ветер порывистый пляшет, Кружится, поет на лету. Береза иль матушка машет: «Сынок, сбереги красоту!» * * * Прилетают скворец и синица в мой, пропахший черемухой, сад и приносят знакомые лица. Их припомню и видеть вновь рад. И поют только их голосами, и глядят сквозь сплетенье ветвей. Где таятся? Не ведают сами – В сиротливой темнице своей. Знакомьтесь: писатель и ученый Леонид Хрилёв
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4