Я забрал молодого Корнета в свой угол и уложил на солому. Ночью я наблюдал за ним, так как мне казалось, что он не спит, а притворяется. И не ошибся, но не смог предотвратить его попытку самоубийства. Он бросился на кирпичный угол дверного проема, стараясь разбить голову, но сил не хватило и он только слегка поранился. Вошёл караульный. Один из узников ругался, что ему не дают спать, и требовал, чтобы Корнета взяли в другую камеру; другой - истерически кричал на мальчика. Я опять забрал Корнета в свой угол, перевязал его раненый лоб своей рубашкой и постарался успокоить. Всхлипывая на моём плече, он бессвязно шептал мне на ухо что-то об Императоре, что он готов отдать жизнь за Него, и о своей бабушке в Петербурге. Затем он успокоился и уснул, как ребёнок, на моём плече. Я решил расспросить его на следующее утро, но не получил такой возможности. На рассвете они вошли с фонарем. Тупой взгляд тюремщика прошёлся по лежащим фигурам и остановился на Корнете. Они схватили его. Он закричал и вцепился в моё плечо. Что я мог сделать? Я перекрестил его и поцеловал. Он судорожно, возбуждённо обнял меня, затем внезапно вскочил и вышел с высоко поднятой головой. Я заткнул уши, чтобы не слышать, как его убивают, но все-таки услышал выстрелы. Их было два. Остаток ночи я не спал и к утру окончательно понял, что должен сделать решающий шаг. Я видел, как бесполезно унижался лавочник, и не мог поступить так же; но понял, что решительность и наглость производят впечатление, как в случае с солдатом, бившим Корнета, и решил быть предельно дерзким. Кроме того, мучения от жажды, вспухшая рана на ноге, которую я не мог перевязывать в тюрьме из-за опасения выдать себя, убийственно действовали на мою волю, и я боялся расслабиться. Я решился: утром забарабанил в дверь и заявил вошедшему часовому, что требую немедленного свидания с комиссаром тюрьмы. Он был очень удивлён: «Ладно, будь по-вашему. Он придёт к вам». «Не твое дело спорить со мной, - ответил я. - Сказано идти и доложить, этого достаточно». Солдат, очевидно, засомневался.<...> «Часовым не разрешено покидать свой пост, - сказал он. - Я лучше позову». Он кого-то тихо окликнул, и приблизительно через полчаса появился комиссар. Я достаточно резко утверждал, что арестован по глупой ошибке, что они спутали меня с братом, что содержат в тюрьме без суда и следствия, как будто я контрреволюционер. А я художник, «свободный художник», нахожусь под покровительством товарища Луначарского. Я буду жаловаться, дойду до самого Ленина... и нёс прочий вздор в этом же роде. Комиссар не знал, что делать, и предложил мне всё это записать. Я отказался. Сказал, что сделал своё заявление вовремя, а если и дальше они Рассказы Павла Булыгина
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4