«Страницы ушедшего» Бой кончился. Мы, захватив броневик и забросав гранатами сонный эшелон красных, прорвались и отдыхали в радушной Медведевской. Я лежал на траве под бело-розовой яблоней, смотрел сквозь ее цветущие ветви в сине-золотое теплое небо и блаженно ждал самовара. Опять вспомнилось: «Сережа убит...». Вынул тетрадь, развернул ее ссохшиеся листы - выпала карточка. Грустно читаю сейчас тетрадь. Снова передо мной она, мелко исписанная чернильным карандашом: «...Аксай, Хомутовская, Кагальник... Аул Шенский...» И потом: «...как тяжело сегодня на душе... все вспоминается дом, семья и ты, моя Леночка. Хочется поболтать с тобой, сказать тебе, о чем думается. Не забыть мне тот день и ворота проклятой лечебницы, где умер мой отец и где я потерял тебя, моя Леночка! Помнишь наш разговор, когда мы выходили оттуда? Ты была бледная и утомленная, видела, что со мною что-то происходит, хотела поговорить, думала, что я пойду проводить тебя домой, но я резко сказал тебе: «Нам не по пути...» и добавил: «...и давно уже...». Потом я уехал. Больше тебя и не видал. Скоро я получил от тебя короткое письмо: «Будь счастлив...» и не помню даже, ответил ли тебе? - Кажется, нет... Что дал бы я теперь, чтобы вернуть эти слова, чтобы можно было не говорить их!.. Скоро я собрался бежать на Дон, к Корнилову, и ехал в деревню, проститься со своими. Я условился с вашей Олечкой, что она поедет со мной к нам в Мураково, а я потом заеду к тебе в Т. Я загадал, что, коли она не поедет, то не судьба, значит. Олечка поняла все (ведь она такая чуткая) и согласилась. Все было готово. Я должен был заехать за ней из Москвы на дачу, но... опоздал на поезд. На другой день узнал, что наша организация открыта, что меня ищут и бежал домой в Мураково. Но и тут я не хотел сдаваться: я дал телеграмму Олечке, что жду ее к нам. Не знаю, получила ли она телеграмму, быть может и приехала, но не застала уже меня в Мурако- ве, так как и оттуда я должен был бежать через два-три дня на Дон. Стало быть не судьба, Леночка! Леночка, милая, понимаешь ли ты меня? Слуишй: был проклятый 17-ый год. На мою ещё не окрепшую после контузии голову (ты помнишь, в каком виде вернулся я с фронта?) обрушилась такая масса ощущений: отречение Государя, измена генералов, проигрыш войны (нам, офицерам, там на фронте очевидный), разочарование в солдатах, которых (ты знаешь это) я любил, оскорбление, нанесенное мне этими солдатами, выбросившими меня из полка - тогда я ещё не понимал, что это было почетно - озлобление против общества, так поносившего
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4