«Страницы ушедшего» 17 «Государь не хотел гражданской войны», - заметили с соломы. «Добёр Он был, добёр, что и сказать... Ну, а коли Родитель-то Его, Лександр Лександрович, жив был, Он бы этой думе-то прописал бы ижицу... Запомнили бы, и детям своим бунтовать народ заказали бы... Да, и теперь запомнят господа-то - их же и режут...» Воцарилось молчание. Снаряды рвались и рвались над станицей, но уже не так близко от нас. «А как ваш-то, Корнилов? - начал опять дед, - За Царя он? Слышно, что нет, а может скрывает? Это тоже не ладно: чего народ-то в сумлений держать? За какое такое учредительное? Нетто я за него пойду, али сына пошлю? Нет, врешь! Ты мне прямо, по всей видимости выложи, что и как. Прошло то время, когда сказали - иди, ну и пошел... Тогда Царь был, а теперь, коли Его нет, это надо доказать, за какое такое дело. А то что, за купецкую думу што ли воевать? Нет, накося... И народ в сумлении... А ты скажи: так и так, мол, за Его Царское Величество. Ну, и вали на тех, кто против - чья возьмет - это по совести и всем ясно будет. А то: и выпил бы воды, да не вкусна - говори прямо, что горилки хошь. Не люблю так. Ну, народ и мутится и супротивничает: какой такой Корнилов? А, видать, енерал сурьёзный - четырех у нас комиссаров повесил, туточки Старик долго еще говорил, но я уже не слушал его: в голове росла брошенная им мысль - «господишки и купцы бунтуют»... Долго сидел я на кровати, поджав ноги и прислонившись к ковру, и думал. Обстрел кончился. Команда спала, и с соломы слышалось дружное дыхание молодых легких. Старик, кряхтя, возился, укладываясь между спящими. Старуха все ещё молилась в углу. Я вышел на крыльцо. Ярко светила полная луна. На дворе лежали голубые полотна, соломенные крыши служб горели золотом и серебром. Дул ласковый, но прохладный ветерок. В скотнике звучно жевали и вздыхали коровы, спросонья хрюкнул поросенок. Я спустился по лестнице и, с наслаждением ступая усталыми босыми ногами по холодной гладкой земле, вышел за ворота на площадь. Влево от меня дрожало и блестело лунное озеро в камышах, а направо, неожиданно близко, на площади чернели две большие виселицы, и на них - четыре темные фигуры повешенных комиссаров... Напротив виселицы, на крыльце дома станичного атамана трепетал бело-синекрасный флаг и блестели обнаженные шатки часовых текинцев - Корнилов. Луна вышла из-за облаков, осветила бледные лица повешенных, их бороды и мужицкие порты и рубахи. «Эх вы, земляки - костромские, ярославские, рязанские - иногородние, - подумал я, - зачем вы супротивились Корнилову? За что
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4