вым и нравственно-бесстыдным и нахальным. Крестьяне потеряли прекрасный образ человеческий, утратив всякую свежесть, как будто тело их из старых мочал. Они уродливы, низкорослы, в лице их тупое бессмыслие и небрежное равнодушие ко всему и даже к своей участи». Эти обличительные строки статьи Дубенского никого не оставили равнодушными. Брошюра читалась в городе нарасхват. Крепостники сразу ополчились против автора. Сначала было выпущено несколько брошюр, обвинявших Дубенского в злостном извращении фактов, а потом дело дошло до прямых угроз. Его вынудили оставить службу в комитете под формальным предлогом небрежного будто бы ведения записей в журнале заседаний. Истинная же причина состояла в том, что чиновник с собственным мнением был не нужен. Это понял и Дубенский. Оставляя комитет, он написал: «Оканчивая мои занятия в комитете, я считаю нужным, для устранения недоразумений обо мне, сделать гласными основания, по которым я действовал и действовал бы в нём не по праву голоса, разумеется, а по расчёту на сочувствие г.г. Членов к моим выводам и соображениям. Я поступил в комитет не для куска хлеба, а чтобы существенно быть полезным г.г. Членам в решении крестьянского вопроса, посвятив ему мой труд, способности и знания. Я мечтал, скажу больше. Я надеялся, что специальное изучение моё Владимирской губернии, по применении его к крестьянскому делу, более или менее может вести к тем благим результатам, которыми останутся довольны и помещики, и крестьяне, не только без ущербов, но с выгодами для той и другой стороны, таким образом я думал содействовать к мирному и дружелюбному переходу от старого порядка к новому. С такими верованиями я поступал в комитет и, поступая, гордился, что дворянство удостоило меня своим доверием, лицо, прямо не заинтересованное в крестьянском вопросе. Искреннее желание моё оправдать это доверие я считал долгом моим и потому был уверен, что встречу тёплое сочувствие во всех г.г. Членах, когда они узнают мои работы, совершенно беспристрастные и добросовестные... Но, видно, я не знаток в суматохах дипломатических и интрижных (не знаю, как назвать их вернее), совершенно для меня чуждых. К глубокому прискорбию, я с первых же пор встретил недоверие до того сильное, что каждое моё слово, каждая моя буква в простоте сердечной произнесённые или написанные, перетолковывались Бог знает как. Наконец, это недоверие дошло до оскорбительного официального выражения. Со мной поступили настолько без деликатности, с которой обязаны пригласившие к приглашённому, но с пренебрежением барина к своему человеку. В поступке со мной комитета выразился во всей силе произвол крепостного начала; оскорблять и не сказать даже за что, не удостоить даже отвечать на вопрос. Бог вам, господа, судья. Не стоило приглашать Глава 4 64
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4