rk000000284

86 Краеведческий а льм ан а х «Меня тоже величаете? Как?» «А Вас мы вовсе не величаем!» - ответили мы хором, а прочитавший все на свете книжки Володя Куранов пояснил: «Степень таланта и длина имени автора находят­ ся в обратно пропорциональной зависимости: сначала автор именуется полностью: например, “Иван Николаевич Понырев”, затем (надо за­ служить!) короче - “Сергей Есенин”, “Александр Блок”, и наконец - просто “Пушкин”. И это уже не имя, а новое слово. В нашем королевстве таких слов только два - “Засьма” и “Альми”». Не помню, что ответила Инна Львовна, но, наверняка, ей это было приятно. Кстати, Инна Львовна и через десятилетия вспоминала экзамен по литературе XIX века, на котором тот же Куранов при ответе, пересев по­ ближе, хватал её за коленку и взволнованно во­ прошал: «Да чувствуете ли Вы это?! Да понима­ ете ли, что именно сказал этим словом Достоев­ ский?!» Инна Львовна говорила позднее, как она сначала растерялась, испугалась даже, но вскоре сама стала дёргать студента за рукава и горячо до­ казывать своё мнение. Потом она со смехом при­ знавалась, что ради таких экзаменов стоило го­ товиться к лекциям с той же добросовестностью, что и к написанию серьёзной научной статьи. В своё время я вовлекла Инну Львовну в глу­ поватую, как сейчас понимаю, игру под названием «Самое-самое». Альми сначала сопротивлялась, но вскоре смирилась и даже, кажется, увлеклась. Суть игры заключалась в следующем: надо было выбрать что-то самое великое в русской литерату­ ре: будь то название произведения, первые стро­ ки, имя персонажа, реплику. Помнится, самым великим названием мы признали «Капитанскую дочку», лучшее начало - у Чехова: «По причинам, о которых не время теперь говорить подробно, я должен был поступить в лакеи к одному пе­ тербургскому чиновнику, по фамилии Орлову», а в качестве лучшего окончания выбрали послед­ нюю фразу «Казаков» (куда же без Толстого!): «Оленин оглянулся. Дядя Ерошка разговаривал с Марьянкой, видимо, о своих делах, и ни старик, ни девка не смотрели на него». Конца-краю этой игре не было видно. Я мчалась на факультет с оче­ редным предложением, но Инна Львовна однажды прервала игру. «Это бессмысленно, Оля - стро­ го сказала она - Это бессмысленно, потому что у твоих предложений нет “потому что”». Как же я, предлагая ей эту забаву, забыла о главном: для Альми важно было увидеть связи, проанализиро­ вать их, и наконец, добиться членораздельности выражения мысли - мысли не только красивой, но строго, логически выверенной. Рассуждая, она просто физически сопротивлялась мыслительно­ му туману, отказывалась от бессмысленной фило­ логической болтовни. При этом для Инны Львов­ ны не существовало мелких тем и недостойных глубокого анализа текстов. Например, в послед­ ний год своей жизни она не только вернулась к любимому Толстому, но одновременно серьёз­ но рассуждала о песне «Вот кто-то с горочки спу­ стился». Я, к своему стыду, слушала её невнима­ тельно и так и не смогла понять, что увлекло её, что привлекло в этих бесхитростных строчках. Знаю, однако, что статья о песне была написа­ на, хоть и в черновом варианте, и Инна Львовна готова была её опубликовать. Это свидетельство того, что Альми обладала редким даром научной справедливости: если в строке есть художествен­ ная и мыслительная мощь, то не имеет значения, чей это текст - великого Достоевского или безы­ мянного автора из народа. Она умела читать вни­ мательно - так, чтобы проступали невидимые беглому нелюбящему взору «знаки и письмена». Запомнилась одна встреча на людном пере­ крёстке. Был потрясающий снегопад, снег валил крупными хлопьями и отделял нас от города плот­ ной марлей. Инна Львовна горячо говорила о че­ ховском рассказе «Нахлебники», о том, насколько Чехов сострадателен. Мы обе были с клюшками (я недавно оправилась от очередного перелома), говорили очень громко и производили впечатле­ ние сумасшедших. И я, обычно зависящая от чу­ жого мнения, привыкшая оглядываться на других, не замечала насмешливых взглядов, толчков спо­ тыкающихся о наши клюшки (мы ими ещё и раз­ махивали!) прохожих - потому что рядом с Инной Львовной всё житейское становилось ничтожно мелким. Была ощутимая мысль, она и царствова­ ла, и не было ничего важнее и интереснее этой - на твоих глазах и при твоём присутствии - рож­ дающейся мысли. А ещё Инна Львовна была удивительным слу­ шателем: беседуя, она не заглядывала тебе в гла­ за, слушала, даже немного отвернувшись. Ловила паузу, чтобы раздумчиво повторить твою по­ следнюю фразу, и создавалось впечатление, что ты и впрямь изрекаешь что-то значительное. Она рассуждала вместе с тобой, на равных. Один из наших друзей называл это «печной тягой»: собе­ седник видел, чувствовал, с какой силой движется мысль Инны Львовны, и эта тяга подчиняла и его, заставляла сосредоточиться на своих собственных словах, развить и точнее сформулировать идею. Какой же она была, наша Инна Львовна? Ум­ ной, серьёзной, искренней, немного наивной, бла­ городной, добросовестной, щедрой, стремящейся понять скрытые смыслы, знающей, что это такое - «душа огнём палима»... Альми - блестящий учё­ ный, настоящий филолог, непревзойдённый лек­ тор - но об этом уже сказали другие. И будут ещё говорить, потому что для достойной оценки мас­ штаба такой личности требуется время. ...Спустя годы в дом, где жила Инна Львов­ на, переехала моя подруга - однокурсница