нято как нечто неожиданное, нереальное. Было недоумение. Никакой паники не было, она будет через три месяца, когда немцы подойдут к Москве на расстояние около 30 км в районе Химок, Лобни. Ощущение серьёзности положения возникнет спустя приблизительно месяц, и не столько с началом бомбёжек Москвы, сколько с сообщениями об оставлении города. И последняя безмятежность умерла с событиями под Ельней, когда захлебнулось наступление Красной Армии. Мы, подростки, тогда начали взрослеть. К этому стали приучать и материальные затруднения, и долгое отсутствие родителей, их озабоченность, отключение газа и появление примусов и керосинок на кухне... Мы, не уехавшие из Москвы ребята, без всяких уговоров создавали свои стихийные группы по подъездам и домам, а когда начались бомбёжки, дежурили вместе со взрослыми на крышах домов: затаскивали ящики с песком, воду, на чердаках ставили щиты с противопожарным инвентарём. У каждого был свой противогаз, брезентовые рукавицы. В Москву прорывалось мало самолётов. Прожекторы их вылавливали где-то на горизонте. Днём их почти не было. Нам запрещали вылезать на крышу, только подходить к слуховым окнам. Но для нас это было романтично - мы лезли. Крыши пятиэтажек были железными, с поручнями и сточными желобами по краям. Мы вылезали на крышу и садились на «коньке». Так как наш дом был последним домом квартала, перед нами открывалась широкая панорама южного Замоскворечья. Пятиэтажных домов не так уж было много, так что в сторону Кремля обзор был хороший. Немецкие самолёты для бомбёжек вешали над тёмной Москвой парашютные «фонари», которые довольно ярко и далеко разбрасывали желтоватый свет. После сигнала «Воздушная тревога» и воя сирен в Москве редко где можно было увидеть светящееся окно, улицы контролировались военными патрулями и дружинниками. Москва была обклеена плакатами, предупреждавшими о диверсантах, световых сиг88
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4