rk000000264

них только слов «любовь», «счастье», «радость», от которых веет покоем, сердечностью и уютом, и которых всё меныие становится сегодня в нашем мире, более сотни в этой не- болыной книге. Автор словно обволакивает читателя этой любовью. Такую антропологическую направленность мож- но определить словами одного из героев этой книги Романа: я — «не книжка с любовной историей, а человек!» Однако не только человекоцентричность объединяет эти произведения. Они все глубоко филологичны, пронизаны любовью к слову, литературе. Взгляд автора, казалось бы, на известнейшее «школьное» произведение великого рус- ского писателя, изученное вдоль и поперёк, не раз читанное и ещё столько же перечитанное, вдруг начинает поворачи- ваться совсем иной гранью понимания. После прочтения Снайпа рука сама тянется к томику Фёдора Михайловича. А словно случайная строка из Михаила Юрьевича, вспом- нившаяся герою рассказа «В начале была икона...», застав- ляет читателя остановиться и задуматься над процитиро- ванным, переосмыслить, взглянуть по-другому, а кому-то и окунуться с головой в поэзию великого. Третье произведение — Эрика — вообще поэма! «Да мало ли поэм на белом свете»,— скажет скептик. Таких —мало! Ведь это не простая поэма, написанная четырёхстопным хореем или шестистопным ямбом, а поэма в прозе. На ум приходит —Николай Васильевич с его Мёртвыми душами или Москва — Петушки, другого Васильевича Венедикта — всё, что может вспомнить человек начитанный. Подобный жанр редок в литературе. Его хочется скорее попробовать, почувствовать, разгадать, почему-таки это поэма, а не рас- сказ, новелла или повесть. Есть и ещё одна сторона в этих трёх произведениях: их глубинная внутренняя эстетичность —та самая красота, ко- торой часто любят напоминать о спасении мира. И чем её больше, тем ближе к нам, по моему глубокому убеждению, это радостное событие. И книги, подобные той, что Вы дер- жите в руках, дорогой читатель, умножают её сторицей, за что низкий поклон её автору Василию Костерину. Михаил Первушин