rk000000174

Я был хоть не пригож лицом: Но на рябом лице моем Сияли свежесть и спокойство, Теперь на теле неустройство; Я стал с испорченной шекой, И слаб состав телесиый мой, От ран, как воин изнуренный Так я скорбями удрученный Телесных сил лишен своих. Но в тяжких горестях моих К горчайшему еще мученью Нет друга, нет ко утешенью! О! люди — все враги мои, Они [все] лютыя змеи Шипят, разверзши пасть зевают, И уязвить меня желают. Они ненавидят меня Срамят, поносят и бранят, Меня низвергнуть помышляют, К тому все силы напрягают. Увы! мне в людях счастья нет! Всегда я — злобы их предмет! Мое добро их озлобляет. Мне честь — в них ревность возжигает. Мои беды — веселье им; Суровы к ласкам всем моим, Они меня пренебрегают, Смеются и уничижакгг. Прибегну ли когда к родным? Но я как чуждый, дальний им; Они меня не понимают. И хладнокровно осуждают, Что будто я своим бедам Всегда виной бываю сам; Ах! знать последни идут веки, Когда все злостны человеки!.. ГАВО. Ф.67. Оп.Г. Д.22. Л.І-Іоб. Июня 28-го утро 1827 г. Ходил я во Владимир град. Ходил затем, что там мой брат1, Он очень, очень был мне рад; Еще искал я там отрад, Себе в напастьях утешенья, Я подал пастырю прошенье5. Но трех бумаг моих при чтенье Почувствовал он утомленье.