ПЯТІІДЕСЯТЫЕ ГОДА. 49 бывали въ русской жизни плодомъ здравой государственной мысли и просвѣщенія. Общество приняло съ великимъ одушевленіемъ этотъ первый намекъ и въ немъ все сильнѣе стали сказываться давно таи- мыя стремленія: то, что еще такъ недавно считалось нреступнымъ и навлекало суровыя кары, какъ мысль объ искорененіи массы бюро- кратическихъ злоупотребленій, опутавшихъ русскую жизнь, объ осво- божденіи крѣпостного народа, о необходимости школы и т. д., — то стало теперь обычной темой публицистики и общественнаго мнѣнія. Если прежде искренняя рѣчь о высокомъ значеніи народнаго начала для всей жизни государства и общества была певозможна (въ смыслѣ оффиціальпой народности она была только канцелярской формулой) или по крайней мѣрѣ должпа была закутываться вътумаішыя фразы, то теперь она отъ частаго повторенія становилась наконецъ общимъ мѣстомъ. Но народное дѣло все-таки дѣлалось. Эпоха объявленія объ освобожденіи крестьянъ была высшимъ пунктомъ пашего Обществен- наго оживленія въ прошлое царствованіе. Естественно, что это должно было отразиться и на оживленіи этнографической науки. Пятидесятые года пе внесли въ этой области никакого новаго ученія; во главѣ научнаго движенія стояли тѣ же люди, которые въ сороковыхъ годахъ заявили, какъ выше указано, новыя критическія требованія, но та новая атмосфера, которая иа- ступила со второй половияы пятидесятыхъ годовъ, не могла не отра- зиться на самомъ тонѣ настроенія, должна была расширить цѣлый горизонтъ, доступпый наблюденію, сдѣлать возможными болѣе серьез- ные пріемы изслѣдованія и критики. Съ этой норы можно дѣйстви- тельно начать новый періодъ развитія нашей этнографіи въ смыслѣ небывалаго прежде расширенія ея наблюденій. Въ самомъ дѣлѣ должна бросаться въ глаза разница двухъ эпохъ. Въ тридцатыхъ годахъ и послѣ, несмотря на оффиціально заявленную народность, изслѣдованіе народности было обставлено величайшими затрудненіями: недовѣрчивая и нерѣдко просто малообразованная цензурная опека не донускала ничего, что казалось ей нарушающимъ формулу оффи- ціальной народности. Вспомнимъ, какъ Сахаровъ, отчасти по соб- ственному иевѣжеству, отчасти, безъ сомнѣнія, чтобы угодить нодо- зрительной цензурѣ, усиливался устранить отъ пашихъ древнихъ нредковъ обвиненіе въ „позорной язвѣ мпогобожія“; какъ Кирѣев- скій, ссылаясь для Уварова на ученую Германію, хлопоталъ о томъ, чтобы напечатать свои пѣсни, которыя и остались ненапечатанными (кромѣ „духовныхъ стиховъ“); какой суровый пріемъ встрѣтили отъ добровольцевъ-опекуновъ, въ высшемъ тчепомъ учрежденіи имперіи, „Пословицы* Даля; какимъ погромомъ прервалось изданіе яЧтеній“ подъ редакціей Бодянскаго; какъ истреблялась диссертація Косто- ист. этногр. іі. 4
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4