rk000000116

Оподвигах, о доблести, о славе 99 Смерть или страсть? но боль уступила... Слышу, как режут второй и третий... Это глаза незнакомые... милые так неотступно и ласково светят... Снова - свеча, и у пламени - лучики, словно у глаз - золотые ресницы... Всё... Перестали ласкать и мучить... Вынесли, как на Страстной плащаницу... И повезли сквозь ночь Ленинграда, которой секунды считало радио... И звёзды срывались бесшумным градом на чёрные крыши ослепших зданий... Вынесли - в ночь, в голубой коридор, в даль уходящий поленницей раненых... Воздух, густой, как мыльный раствор, пенился светом в дверном экране... После полей, политых свинцом - ночь распласталась покоями вечности... Выборгская, с пожелтевшим лицом, в стёкла гляделась больница Мечникова... И жизнь запетляла путём госпитальным, страной реваноля, бинтов и ваты, страной пограничной меж женской спальней и полем войны, заходящим в палаты... Сменялись соседи и с ними одна бессменною тенью входила тревога - как будто бы чёрная бездна без дна бросала на берег калек и убогих... Как будто бы время обрубками рук ворочало дней тяжеленную книгу. Сжимался блокады железный круг: немцы вошли и засели в Лигове, А над коридором шеренгами ран выл патефон про каких-то милых - словно кокотка плясала канкан, взбив кружева панталон над могилой... Скорей отсюда... Пять минуло дней. Конвейер раненых работал Дни и ночи. И сон и бред - всё было о войне - казалось - мозг пронзён и кровоточит. И вскоре нас впитал суровый город. Был госпиталь бесшумен, строг и тих. Вполголоса всплывали разговоры о бое, боли, близких и родных. Палаты были - классы детской школы. Казалось: детский мир из классов не ушёл, он слышался в окраске стен весёлой,