rk000000113

42 Краеведческий альманах все они со временем получали квартиры. Когда в общежитии поселился Перси Борисович, я уже получил квартиру, но до меня доходили слухи о значимых «событиях», происходивших в доме, из которого мы все вышли, как известные писа­ тели вышли из гоголевской «Шинели». Был тог­ да комендантом некто Пётр Егорович. Он был строг не только в обращении со студентами, но и с преподавателями. Однажды в сопровожде­ нии команды из наших студентов он неожидан­ но нагрянул в комнату, где жила моя семья из четырёх человек, и спросил меня: «Ты зарплату получаешь?» Разумеется, зарплату я получал, но её хватало только на то, чтобы выжить, а не на приобретение мебели. Пётр Егорович приказал ребятам вынести из комнаты казённую мебель: две койки с панцирными сетками и стол. При­ шлось срочно покупать раскладушку для моих малышей: в общежитии было так холодно, что ночью во время сна они могли просто замёрз­ нуть. Рассказывали, что, узнав о предоставле­ нии квартиры Перси Борисовичу, Пётр Егорович без промедления появился в длинном и узком коридоре холодного и неуютного общежития и зычным голосом надсмотрщика прокричал: «Гурвич, выходи!» Перси Борисович приоткрыл дверь комнаты и спросил: «С вещами?» Не знаю, понял ли Пётр Егорович намёк на его прошлую службу, но глаз у бывшего зэка был намётанным и бил без промаха. Перси Борисович получил основательную научную подготовку: в Рижском университете он изучал древнегреческий и латинский языки, античную историю и литературу, а также юри­ спруденцию. Германские языки в лингвистиче­ ской подготовке будущего профессора занимали едва ли не самое важное место: его родным язы­ ком был немецкий, в Гетеборгской высшей школе (Швеция) он изучал шведский язык и литерату­ ру. На немецком языке в Берлине опубликова­ ны его четыре романа, в том числе - «Считай не только то, что было горьким: балтийская хроника о немцах и евреях» (1991). Русским языком он овладел весьма основа­ тельно, особенно научным и публицистиче­ ским стилем. В русской разговорной речи он иногда допускал ошибки в употреблении видов глагола, заметен был немецкий акцент в произ­ ношении некоторых звуков, в интонировании фраз, но мне не раз доводилось убеждаться в том, как умело и к месту он употреблял сло­ вечки из местных и социальных диалектов, тонко чувствуя их значения и коннотации1. Как-то на мой вопрос о состоянии его здоро­ вья он ответил частушкой: «Как хорошо, как хорошо: и жизнь прошла, и жив ешшо!» В этой частушке ему нравилось не только иронично­ философское содержание, но и северновелико­ русское произношение последнего слова. Однажды наша кафедра русского языка как иностранного, которой в то время мне было по­ ручено заведовать, проводила на базе Влади­ мирского пединститута международное сове­ щание по проблемам обучения русскому языку венгерских стажёров, и в процессе подготовки совещания мне часто приходилось обращаться в ректорат по организационным вопросам. Моё посещение ректората обратило на себя внимание Перси Борисовича. Помню, как он подошёл ко мне и дружески заметил: «Владимир Иванович! Что-то вы в последнее время совсем ссучились: всё к начальству бегаете». Арготическое словечко ссучиться имеет несколько значений, в том числе «стать доносчиком, негласным осведомителем». Пришлось оправдываться. В своём стремлении раскрыть людям глаза на идиотизм окружающей их действительности Перси Борисович иногда доходил до донкихот­ ства: когда фашисты вели его на очередной до­ прос, он пел «Интернационал», а когда вели со­ ветские конвоиры, он по-немецки громко распе­ вал фашистский гимн до тех пор, пока мог вытер­ петь боль от штыка, вонзающегося в его спину. Моя память сохранила рассказ П. Б. Гурвича о том, как заключённые узнали о смерти Сталина. Они были на Лубянке в совершенной изоляции от внешнего мира, но всё-таки некие признаки жизни в виде приглушённых звуков с улиц и пло­ щадей бурлящей Москвы долетали до камен­ ного мешка несчастных узников. И вот 5 марта 1953 года вокруг наступила зловещая, гробовая тишина. Кто-то из сокамерников высказал - неу­ веренное пока - предположение: «Ребята, на воле что-то произошло. Уж не Сталин ли сдох?» Пред­ положение это решено было проверить весьма остроумным способом - постучать в дверь ка­ меры и попросить у «вертухая» закурить. Слу­ чилось невероятное: печальный, убитый горем тюремный надзиратель (может быть, впервые за годы службы) нарушил распоряжение началь­ ства и выполнил просьбу заключённых. Теперь уже не могло быть никаких сомнений! Мне хорошо запомнился этот день. Рано утром, как обычно, я ехал из Быкова в перепол­ ненной трудовым людом электричке в Москву, на Большую Ордынку, на занятия в Московский речной техникум. Мне шёл восемнадцатый год, я учился уже на третьем курсе. Ничего необыч­ ного не было. Правда, одна пожилая женщина попеняла молодым рабочим, коротавшим время в дороге за картами: «Молодые люди! Неужели ради памяти такого человека нельзя обойтись без карт?» Ответ поразил меня: «Полно Вам, бабуш­ ка. Все там будем». Москва замерла. В метро печальные, задум­ чивые люди. Никаких разговоров в вагонах.