rk000000111

от прочих, крыльцо. Самое живописное, с торца дома, было у семьи адвоката Курныкова. Страстный охотник, он держал по нескольку собак самых чистых кровей. Они нередко отдыхали на высоком крыльце и даже гла­ зом не шевелили, когда кто-то проходил мимо. В при­ хожей на задних лапах стоял медведь со стеклянными глазами. Он держал в лапах блестящий, надраенный по­ рошком из тёртого кирпича поднос. Потом медведь пе­ реехал вместе со своим подносом во Дворец пионеров на площади Свободы и там также годами простаивал у дверей. Ныне его можно увидеть в палатах Владимиро- Суздальского музея-заповедника. Пока был жив хозяин, в правой части дома жизнь бурлила, а далее, казалось, её вовсе не было - такая оглушительная тишина могла только почудиться или присниться, и дверь словно никогда не открывалась. До пятого класса он не видел, чтобы оттуда кто-нибудь вы­ ходил. В первый день сентября, нарядный, обласканный, с большим букетом цветов из маминого палисадника, он вышел со своего двора и почему-то невольно повер­ нул голову в сторону «курныковского» дома. И вдруг на крайнем, всегда безлюдном крылечке показалась женщина, и, что странно было при её невысоком росте и некоторой полноте, по-девчоночьи быстро устреми­ лась, почти полетела по улице. Но главный сюрприз был впереди. После торжественной линейки, не успели ученики пятого «А» рассесться за партами, в класс вошла она, поздоровалась и отрекомендовалась учителем русско­ го языка и литературы и их классным руководителем. Голос у неё (как обманчива была тишина за тёмными окнами!) оказался твёрдым, с повелительными нотками, а черты лица крупноватыми, без всякого изящества. Но вопреки первому впечатлению, мальчик (и не он один) ощутил то доверие, расположение к ней, которые вызы­ вают люди, живущие в гармонии с миром и с собой. Уже в первые учебные дни Екатерина Михайловна Суздальцева зачаровала собой, своей речью образцовый класс. О, как искусно она «раскрывала образы героев» произведений классиков!Какие страсти и самые тонкие оттенки чувств умела передать! Надо ли говорить, что литература стала его любимым предметом. По характеру Екатерина Михайловна была очень сдержанной, но если уж похвалит - весь замлеешь, кол­ кость отпустит - острее иглы. А порой, когда ученики писали сочинение, внезапная грусть появлялась на её умном лице. И не разобрать было, то ли это грусть, как горе, отума, то ли ум от тайной грусти. Лишь спустя годы он узнал, что Екатерина Михайловна была правнучатой племянницей Александра Сергеевича Грибоедова. На летние каникулы ученикам выдавали по тонень­ кой именной брошюрке с картинками: скворечник на дереве, лопата, воткнутая в грядку, просто маленькое деревце над лункой, раскрытая книга и немало ещё чего - обозначали задания на лето. Учителя, библиотекари, родители по выполнении задания ставили рядом с кар­ тинкой помету. С заданиями справлялись почти все и возвращали брошюрки своему классному руководите­ лю. Их классная в тот год переехала с семьёй (мужем идочкой) в дом рядом с нынешним Областным Домом работников искусств. Свою брошюрку он передал ей не в школе, а прямо на улице, у ворот дома. В брошюрку была вложена тетрадка. До начала занятий оставалось дня два-три, в кронах старых лип только-только появи­ лось золотце. В первых числах сентября Екатерина Михайловна подводила итоги пионерского лета и в конце вспомни­ ла о его тетрадке. Такого поворота он не ожидал (ведь классная умела хранить тайны) и весь сжался. Она, по- видимому, это заметила, закрыла тетрадку и сказала ко­ ротко: «Он будет писать». Он понял, что это приговор, сладкий, но чреватый какими-то опасностями и обжа­ лованию не подлежащий. Не смел взглянуть ни на неё, ни по сторонам и чувствовал, что соученики, друзья тоже не осмеливаются посмотреть на него. Но раньше, чем он, «взялся за писанину», как сам называл своё новое занятие, отец. Мальчик был позд­ ним сыном, учился в восьмом, когда отец вышел по возрасту на пенсию и, кроме одной большой заботы - строительства дома, нашёл себе ещё. За сравнительно короткое время, к тому же с вынужденными перерыва­ ми, он усеял несколько тетрадок сжатыми, графически безупречными буквами. Таким почерком нельзя, просто невозможно писать плохо и о плохом. И действитель­ но, получалось трогательно, удивительно зримо. Отец вспоминал родителей, бабушек, дедушек, всё своё бла­ гополучное деревенское детство, прошедшее в конце девятнадцатого века. К великому сожалению, воспоминания оборвались на этом, самом тонком, нежном месте. И дом остался недостроенным... Там, где улица выходила к Летне-Перевозинской, с другой стороны дороги, стоял на взгорке большой двух­ этажный дом. Окна по фасаду смотрели прямо на неё, двукрылую, и сам дом как бы замыкал её, ставил по­ следнюю точку, немного оторвавшуюся от строки. В начале шестидесятых у С. Никитина появился в этом доме служебный кабинет. Ответственный секре­ тарь писательской организации, им же недавно создан­ ной, он направлялся на работу всё тою же улицей, ка­ кою ходил к отцу, Константину Саввичу. Обитый кожей диван с филенчатой полочкой по­ верху спинки, стулья с прямыми ножками вполне со­ ответствовали обстановке кабинета советского руково­ дителя. А лампа под зелёным (чеховским !?) абажуром на крытом зелёным сукном столе, портреты классиков вместо суровых ликов вождей мирового пролетариата были из другого мира. Да и сам хозяин кабинета, в оч­ ках с тёмными стёклами, тёплым домашним голосом, ничем не напоминал образ руководителя, созданный радио, кино и юным телевидением. Известный, уже маститый прозаик-новеллист, он-то знал, кто истинный начальник писателей. Нет, не обком партии, что бы ни говорили, особенно тридцать лет спустя. У этого на­ чальника нет кабинета, даже самого скромного, и он никогда не присутствует на мероприятиях, даже самых торжественных. Ответственный секретарь держался с коллегами на равных. Он впервые был в этом кабинете. Никаких тетра­ док, рукописей не принёс, а пришёл, чтобы сообщить Никитину о смерти его товарища, своего двоюродного брата. Сергей Константинович тяжело вздохнул, лицо побледнело. «Жаль Лёву», - сказал он. Тёмные очки блеснули. Но посетитель видел, чувствовал, как Ни­ китин смотрит, и это выражение глаз тронуло его до глубины души. Пожалуй, ни у кого больше он не видел глаз, скрытых за тёмными очками. Лет через пять после того, как приходил к Никитину с печальным известием, давно уже не мальчик, он по­ ступил на работу в Бюро пропаганды художественной литературы, здесь же, при писательской организации. Бюро было региональное, и он ездил, кружил по всему «Золотому кольцу». В Ярославль летал на четы­ рёхкрылом самолётике («кукурузнике», как в обиходе называли его). Внизу, между железными листами, всег­ да находилась щель в палец-полтора шириной, и сквозь неё хорошо про­ сматривались милые с детства пейза­ жи - леса, поля, реки. «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца» («выше крыши», как напева­ ли его ироничные друзья, соученики по первой школе)... Автор песни Яков