rk000000111

Начальство ко мне «благоволит» особо. Ежедневно старшие надзиратели внушают младшим: «Смотри. Это такая птица, чуть отвернулся - и нет его. Если сбежит - сам сядешь на его место»... Викентий Семёнович тяжело задышал и прерыви­ сто закашлялся. Казалось, кашель раздирает ему грудь. Я пожалел о начатом разговоре. - Нет, нет! Не пугайтесь моего кашля... Ну, посуди­ те сами: разве не льстит мне такая репутация? Каждый день одно и то же: «К окну подходить не давай, а то приложит к решётке ниточку, решётка пополам, а этот мерзавец и был таков...» Чего только не придумывал старший надзиратель, а младшие, народ тёмный, всему верят. На мою дверь смотрят, как на ворота ада... ТЮРЕМНЫЙ БЫТ <...> Распорядок в тюрьме был таков: в шесть утра подъём и уборка камеры. Дежурные должны были вы­ носить параши. Протирать мокрой тряпкой полы в ка­ мерах, а также коридоры и лестницы. На это давался час. В семь завтрак. Открывалась форточка двери камеры, и в неё де­ журный из ротских просовывал жестяной чайник с кипятком и полтора фунта чёрного хлеба на каждого. Хлеб был с песком и мышиным помётом. Такой хлеб не всякая бы мышь съела. На завтрак давалось полчаса. В семь тридцать всех работавших в мастерских уже вы­ страивали в коридоре, обыскивали и гнали на работу. Некоторые оставались и работали в камерах. Обедали от часу до двух. На обед в камеру прино­ сили на всех котелок бурды, именуемой супом. Только по запаху гнилой капусты, по тёмным обрывкам, пла­ вающим в этой жидкости, или по картофельной шелухе можно было определить, щи это или похлёбка. Ели из общего котелка, у каждого была только своя деревянная ложка. Позднее ввели жестяные миски и железные лож­ ки. На второе обычно подавали немазаную кашу в эма­ лированной или жестяной миске, чаще всего из плохо разделанной овсяной или перловой крупы, реже варили пшённую или гречневую; совсем редко на второе дава­ ли картофель, почти всегда гнилой или мороженый, но на это мы не обращали внимание, лишь бы побольше. В каше, как и в хлебе, крупы было меньше, чем мыши­ ного помёта, точно его специально собирали по всему Владимиру. - Сегодня мясной день, а вы что принесли? - спра­ шивает дежурный по камере Егор Башлыков. - Он и есть мясной, только вы не заметили мясо. Да и как его заметишь, коли на шестьсот человечьих голов положили две скотских, - сердито поясняет ротский. - Это верно. От двух скотских голов на шестьсот персон мясом не запахнет, - соглашается Егор. - Но по­ чему суп такой жидкий? - Свиньям и то дают лучше... —замечает Дубин- ский. - Так то же свиньи! А вы арестанты, чего же вы хотите? - искренне удивляется ротский. - Говорят, свиней нашего начальника кормят на сла- в у ' - Такой обед и копейки не стоит, а тюремное ведом­ ство отпускает на каждого из нас по восемь копеек на день. - Поговорите у меня! В карцер захотели? - кричит дежурный надзиратель и, обращаясь к ротскому, добав­ ляет: - А ты подал обед - и марш к другой камере, а то заработаешь. Тот молча подхватывает посуду, а надзиратель сердито захлопывает форточку двери нашей камеры. Мы садимся за стол, достаем ложки и пай­ ки чёрного хлеба, полученные ещё утром. - Ого! Мясом всё же подкармливают. - Бойцов вы­ лавливает и выплескивает в парашу трёх жирных чер­ вей. - Лучше с голоду умру, чем буду глотать эту мер­ зость! - с отвращением стонет Дубинский. Он был брезглив на редкость, и первое время почти за каждым обедом его рвало. - Большие и трудные дела ждут нас на воле, и уми­ рать здесь с голоду просто глупо! - сердито обрывал его Викентий Семёнович. —Ешьте быстрее и не думайте о том, что едите. Ради «справедливости» нужно сказать, что в то вре­ мя, в годы самого разгула реакции, не только в каторж­ ных централах, но почти во всех следственных и пере­ сыльных тюрьмах России узников кормили не лучше. Помню, как мы, ореховцы, сидели под следствием в четырнадцатой камере Владимирской губернской тюрь­ мы. Нас было десять человек, и мы решили издавать рукописный журнал «Искры тьмы». Журнал был в не­ сколько тетрадных листочков. Мы писали в основном о нашем житье-бытье, о тюремщиках и тюремных поряд­ ках. Мне запомнилось одно стихотворение, написанное Степаном Румянцевым. Привожу его на память: В тюрьме прекрасной нашей Горьким маслом мажут кашу. Щи с картошкою гнилою. Без снетков, зато с водою. А горох, чернее сажи. Лишь желудки мажет наши, А квасок, так тот на диво В животах бурлит игриво. Хлеб совсем непропечённый И песочком прослоённый. Если суп мясной дают. Червяки наверх плывут. В мисках с кашею мокрицы По краям сидят, как птицы. Мы щелчками их сбиваем. Ну, а кашу всё ж съедаем. Много раз протестовали. Голодовку объявляли, Но воров ведь не проймёшь. Так вот и живёшь. А Мокеев поместил загадку. Вопрос: «Где шестьсот человек съедают одну скотскую голову?» Ответ: «Во Владимирской тюрьме». Это нехитрое творчество очень верно отражало условия тюремной жизни тех времён. За обедом стараемся не говорить и не думать на кулинарные темы —еда уничтожается с меньшим от- вращением, но в основном тому содействовало чувство голода, никогда не покидавшее нас. В два часа нас снова выстраивали в коридоре, обы­ скивали и гнали на работу. После обеда работали до восьми вечера. В восемь снова обыск - и в камеры. В девять ужин. На ужин давали только кипяток. Сахар, чай, как и табак, арестантам совсем не полагались. Один час отпускался на то, чтобы кое-что поделать на себя: поштопать, зачинить, да и почитать хотелось, по­ заниматься. В одиннадцать гасили огонь, и все должны были быть в постели. Посылки и деньги с воли спасали от голода даже тех, кто работал в мастерских. От заработанных денег нам платили десять процентов, а на руки выдавали по­ ловину, другая шла в накопление, в так называемый «железный капитал»... МОМУЛЯНЦ <•••> На воле Георгий Иванович - Геворк Момулянц - был студентом и неоднократно изгонялся из универси­ тетов за активную революционную деятельность. Перей­ дя на нелегальное положение и став профессионалом-