rk000000111

- Пошли, - уже менее грубо обращается ко мне кон­ воир. Очевидно, без начальства он чувствует себя не­ много человеком. ВОТ И КАНДАЛЬНАЯ Кузнец из ротских, довольно добродушный дядя, долго подбирает ножные кандалы. Спокойно, ровно продавец за прилавком, примеряет одну, другую, не­ сколько пар, приговаривая: - Маленько велики, а эти малы... А энти и совсем не годятся... Наконец, найдя то, что было нужно, заботливо осве­ домляется: - Вроде эти подойдут. Как?.. Я молчу. Кузнец сочувственно улыбается и с тепло­ той в голосе говорит: - Ничего, паря, человек не скотина, ко всему при­ выкает... - Не разговаривать! - кричит конвоир. По тюрем­ ной инструкции разговаривать с каторжанином при этом не положено. Ножные кандалы выбраны. Мне велят сесть на низ­ кий табурет, а ногу вытянуть и положить на обрубок дерева, в торце которого укреплена железная бабка, вроде той, что мужики отбивают косы. Кузнец надевает на ногу у щиколотки кольцо цепи с войлочным подкан­ дальником, а в ушки кольца вставляет заклёпку и под­ водит её на бабку. Р-раз!.. Два!.. - нога закована, а через пару минут и другая. Стук молота болью отзывается в сердце. - Теперь браслетки на руки, - пробует шутить куз­ нец и так же долго и спокойно выбирает ручные канда­ лы. Но вот подобраны и они. Украсив мои руки этими «браслетками», кузнец за­ пирает их замки на ключ, отдаёт его конвоиру, а тот их надзирателю. Таков порядок. - Готово. А теперь возьми ремешок к ножной цепи. Ты её, паря, вот так ремешком-то подтягивай, вот так, а ремешок к поясу, к поясу... заботливо инструктирует кузнец. Ему, видимо, очень хочется как-то подбодрить меня. - Да не робей, паря, приобвыкнешь. И в кандалах люди живут. - Сказано не разговаривать! Пошли! - снова гремит конвоир. Скованными ногами я делаю первые шаги и споты­ каюсь, не умея соразмерить шаг с длиной кандальной цепи. Звон её раздражает, а сама она кажется пудовой. Хочется её придержать, но и на руках звенит такая же. А сопровождающий понукает: Уголок кладбища каторжан Владимирской центральной каторжной тюрьмы. 1912 г. - Ну, ну! Живее поворачивайся! Вот и одиночка. Теперь и сырая башня губернской тюрьмы, напоминающая глубокий колодец, кажется желанным и привычным жильём. Там, находясь под следствием, я сидел с товарищами долгие месяцы и крепко с ними подружился, а теперь?.. Теперь один в четырёх стенах. Не с кем перекинуться даже словом. А как хочется именно сейчас услышать дружеское, тёплое слово участия! Четыре толстые глухие стены, койка и стол, привинченные к стене, окошечко под по­ толком, одна табуретка, один и я. На прогулку водят, вернее, гоняют, тоже одного. Иду по кругу, неуклюже шагая спутанными ногами. Украдкой от надзирателя бросаю косые взгляды на железные решётки тюрем­ ных окон и вижу, как из-за них осторожно, с сочув­ ствием поглядывают на меня товарищи, особенно под­ следственные. Их терзает мысль: «Может, и мне скоро придётся так же...» Одиночество я переживал сильнее, чем боль от кан­ далов, хотя с непривычки они растирали ноги в кровь, оттягивали руки и плечи, мешали уснуть... Одиноче­ ство - страшное наказание. К счастью, оно было крат­ ковременным. В КАТОРЖНЫЙ ЦЕНТРАЛ Через неделю в той же канцелярии начальника тюрьмы меня приняли два конвоира и отвели во Вла­ димирский каторжный централ, где я сидел несколько месяцев как подследственный три года назад. Там меня снова раздели догола, тщательно иссле­ довали каждый шов одежды, ощупали и осмотрели всё тело, заглядывая всюду, куда только можно заглянуть. От такого циничного и бесцеремонного осмотра было невыразимо стыдно и унизительно, противно до тошно­ ты. Никакие протесты не помогали, они только больше ярили тюремщиков. После осмотра велели одеться в каторжанскую одежду. Она чище той, что сняли, а главное - без па­ разитов. Пробуют прочность кандалов, ухмыляются - довольны. Затем один из надзирателей отвёл меня в большую камеру - «карантин», где нужно была пройти испытательный срок. После отбытия карантина начальник тюрьмы опре­ делит, что со мной делать дальше: может, посадит в кар­ цер, может, для острастки выпорет, а может сразу ото­ шлёт в камеру.. Его воля. Всё может быть. Видимо, на сей раз, начальник тюрьмы был настро­ ен благодушно. Сразу из карантина меня перевели в общую камеру, где уже сидело человек двадцать - двад­ цать пять. Каждое движение этих людей сопровожда­ лось звоном цепей. Весёлая музыка!.. Как только железная дверь камеры захлопнулась, и в замке проскрежетал ключ, все бросились ко мне. Для них я человек свежий. Первый вопрос - его задают всем новичкам: - Какой срок имеешь? - Большой, - печально ответил я. - Ну а всё же? - переспросил высокий, плечистый крепыш с удивительно добродушным лицом. - Около трёх лет. Раздался дружный хохот. Я удивился: что ж тут ве­ сёлого? - Уморил, дружище! Мы бы твой срок проспали. - Ребята! Пишите письма на волю, Козлов выйдет, передаст. Смеялись как-то по-доброму, весело - новые това­ рищи явно хотели ободрить меня. Сидели здесь балтийские моряки, осуждённые на сроки от восьми лет и до вечной каторги за участие в восстании 1906 года. Вечной каторгой тогда считался срок в двадцать че­ тыре года. «Вечники» носили ручные кандалы четыре