rk000000111

взглядывал на то, что творилось на скамьях. В резуль­ тате, конечно, - к стене. Когда мы были уже постарше, Михаил Иванович был назначен ректором Владимирской духовной семи­ нарии, а к нам прислан новый священник —молодой, чахоточный, с большими глубокими глазами, чёрной окладистой бородой, лысиной и чёрными, вьющимися от висков вокруг лысины волосами. Прямо модель для образа! Он очень следил, чтобы обязанные, жившие не у родителей одиночки, ходить в гимназическую цер­ ковь к обедне и всенощной, исполняли это. В против­ ном случае, ставил дурной балл за ответ, хотя бы ответ был и правильным. Помню кое-кого из учителей, занимавшихся с нами, когда мы были уже постарше. Вот учитель математики - Иван Карлович Лерх, кругленький, в золотых очках, пожилой. С третьего класса, когда нам было по 12-13 лет, нам начали преподавать алгебру. Мне не было 13- ти, и я не воспринимал алгебру как отвлечённую науку. Иван Карлович не учитывал этого, а просто решил раз навсегда, что я не усваиваю математику. Нас было двое в классе, по мнению Лерха, не усваивавших математики, с подобными фамилиями: я - Кардовский и мой това­ рищ - Дарковский. Иван Карлович, как только начинал спрашивать урок у меня или у Дарковского, так сейчас же с акцентом (он был немец) объявлял: «Кардовский (с ударением на 'Кар") и Дарковский (с ударением на "Дар") нычего нэ понымают матэматика», и в конце, в четвёртом выводе —3 с минусом, а то и 2. Однако я на этих тройках добрался до IV класса, где и зазимовал, т.е. остался на второй год, так как, по мнению Лерха, я по-прежнему «нэ понымал матэматика». Оставшись на второй год, я расстался с Лерхом и попал по математике к Михайлову, и тотчас оказалось, что я понимаю «ма­ тэматика». Может быть, это произошло оттого, что я стал старше и, значит, более способным к отвлечённому мышлению, а, может быть, новый преподаватель сумел дать мне то, чего мне не хватало, но с IV класса у меня до конца курса по математике всё шло благополучно и я, помнится, кончил с четвёркой по математике. Лерх был, вероятно, ограниченный человек и едва ли подхо­ дил с чуткостью к индивидуальностям своих питомцев. Помню, стояла суровая зима. По гимназическим пра­ вилам, если мороз 25 градусов, то занятий в гимназии нет. Иван Карлович был тогда у нас в классе не только учителем, но и классным наставником. Он напустился на тех из учащихся, которые, с благодарностью смотря на градусник с 25-ю ниже нуля, не пришли вчера на за­ нятия в гимназию. Они резонно возражали ему, что-де было ведь 25 градусов мороза, на что Иван Карлович сказал: «Нэ правда, 24 с половиной» и сделал в своей книжечке против их фамилий какие-то отметки. Наиболее ненавидимыми и скучными были уроки латинского и греческого языков. Это было время го­ сподства в министерстве народного просвещения графа Д.А. Толстого, насаждавшего классические языки не для изучения этих языков и их литературы, а как дис­ циплинирующие молодые умы и их труд. Получалась же одна тоска. И учителя по этим предметам были чудные. Например, Батырь Андрей Викентьевич, здо­ ровенный, с крупными скулами, с громадными руками и ногами. Как-то по экзаменационным делам пришли мы, несколько мальчиков, к нему на квартиру, где-то за Лыбедью во Владимире (за Лыбедью - это за малень­ кой речушкой предместье среди огородов и кирпичных заводов, на окраине, в деревянных домишках, где квар­ тиры подешевле), и застали его отдыхающим во дворе дома под навесом в телеге, случайно стоявшей там и принадлежавшей, вероятно, домовладельцу. Он без пиджака, в подтяжках поверх рубашки, без галстука ле­ жал в холодке в телеге, головой опираясь на подушку, положенную в задок телеги, а ноги его в стоптанных сапогах с рыжими голенищами торчали далеко через передок телеги. Этот Батырь мучил нас исключениями и производством времён. «Ты у меня смотри, теляти­ на (или баранина), - так он аттестовал нашего брата, - производство времён должен так знать: я тебя ночью разбужу, ткну в бок: РЬзциатрег&сйип сопртсГт от какого времени происходит? А ты, ни секунды не за­ думываясь: регГесШт тсйса1т». Среди учителей нашей гимназии был, я считаю со­ вершенно исключительный и также совершенно погиб­ ший от пьянства человек - Николай Евсеевич Белавин, преподаватель географии и истории. Пил он безудержно и. говорили, вследствие неудачной женитьбы. Он, будто бы, женился на очень хорошенькой, но совершенно не­ интеллигентной девушке, дочери дьякона, в которой не нашёл подруги, и из-за этого стал пить. Это был высокий светлый блондин с курчавой шевелюрой, со светлыми серыми, почти белыми глазами, которые казались ещё белее оттого, что цвет его лица был от пьянства тёмно­ красным, а то и синий или багровый. После ряда дней запоя Николай Евсеевич приходил нетвёрдыми шагами в класс, садился за стол и говорил: «Ну, кто желает от­ вечать урок —пожалуйте» и был очень мало внимателен к тому, что отвечающий говорил, чем многие и пользо­ вались, заботясь только о том, чтобы речь текла не пре­ рываясь. А на уроках географии я, грешный человек, тоже пользовался его невменяемым состоянием и вы­ зывался чертить на доске карту Европы или Азии и т.д., что мне легко удавалось, так как можно было срисовать с рядом висевшей печатной карты. Зато, когда Николай Евсеевич был трезв, это были замечательно интересные уроки. Он был хорошо образованный в своей области человек и талантливый рассказчик. Помню, он как-то поразительно ярко рассказал нам, чего, конечно, не было в наших учебниках истории, историю Болонского университета. Мастерски и картинно изобразил он эпо­ ху мрачного, сурового и жестокого феодализма, на фоне которого чуть брезжил огонёк науки, да и наука-то ещё так далека была от своих подлинных задач. Вероятно, это был талантливый человек, и, как многие талантли­ вые русские люди, погибал от пьянства. * * * В ладимир красивый город, весь в оврагах, покрытых вишнёвыми садами. Когда весной Клязьма разольёт­ ся по пойме против города на три версты до Песков, си­ неющих сосновым лесом на той стороне поймы, какое блаженство плыть в лодке по этой пойме! В отпуск нас отпускали в субботу после уроков, значит, часа в три. Мы проводили в отпуске всё воскресенье, а к вечерне­ му приготовлению уроков, начинавшемуся в пять часов, должны были возвращаться в пансион. Иногда удавалось отпроситься до утра, но на это почему-то начальство шло неохотно. Идёшь, бывало, под гору по Мещанской улице от водоразборной будки на верху Студёной горы - в Солдатской слободе в церкви при остроге звонят к вечерне, а навстречу идут в баню с вениками под мыш­ кой рабочие и ремесленники, и если это бывало зимой, когда можно было на «тормозах» (салазки на железных полозьях) скатиться со Студёной горы в Солдатскую или по Мещанской в Стрелецкую, то встречные, идущие в баню, хлопали нас вениками и подталкивали, чтобы при­ бавить ходу. Осенью к звону церковного колокола при­ бавлялись крики гусей, которых в изобилии разводили в Солдатской слободе. Почему-то гимназисты были во вражде с мальчишками, и последние всегда устраивали гимназистам какие-нибудь неприятно­ сти. Например, бросят под катящиеся «тормоза» камень или кусок бревна; если идёшь - толкнут, и почему-то мальчишками гимназистам дано было казавшееся обидным прозвище «синяя говядина», а иногда ещё прибавлялось «купоросные щи».