rk000000110

маленькая дочь, опыт наблюдения за детской психоло­ гией. Кругом весело переглядывались. Почти все лица знакомые. Располагающие к откровению дружеские улыбки. Ощутив полную раскованность, чуть было не проболталась о недавнем случае в своей жизни. Изре­ чение Козьмы Пруткова: «Я поэт, поэт даровитый. Я в этом убедился, читая других. Если они поэты, то и я тоже», —тогда не было мне знакомо. Но именно такое убеждение возникло у меня при чтении стихов извест­ ных владимирских детских поэтов Владимира Томсена и Юрия Синицына. Заполнив тетрадь десятком своих сочинений, я отправила её во Владимирское книжное издательство. Ответа, разумеется, не последовало. Сураков поинтересовался, как мои дела с художе­ ственной прозой. Да, пишу. Целые повести, даже рома­ ны. Но только в уме. Ночью, когда ложусь спать. (То была сущая правда. Перед тем, как заснуть, я мысленно начинала продолжать развитие сюжета, воображение рисовало лица героев, отдельные сцены, реплики...). Кто-то произнёс слово «муж». Я искренне удивилась: при чём здесь это? Муж никакого отношения к романам не имеет... Всем было весело. Но вдруг я осеклась. Мой взгляд непроизвольно метнулся к окну. Сразу почему- то стало не по себе. Марат Виридарский рассматривал меня с ирониче­ ской усмешкой. Его явно забавляло всё происходящее. Нет, насмехался надо мной! Почувствовав к нему неко­ торую враждебность, я постаралась отвернуться, чтобы не смотреть в его лицо, хотя это было непросто: дверь, у которой я сидела, находилась точно напротив окна. К счастью, возобновились выступления поэтов, прерван­ ные моим приходом. Стихи читались громко, вдохно­ венно, сопровождались жестами, соответствовавшими содержанию. Тематика, впрочем, разнообразием не от­ личалась. Была примерно такой: Как солнце, знамя Ленина держать! Всё крепче шаг, всё ближе к коммунизму! Или: Нет, не умер Ильич, он не мог умереть, С нами рядом живёт и поныне. И векам никогда не стереть, не стереть И з сердец его светлое имя! Как бы затеяв перекличку с поэтической сборной командой, из актового зала то сильнее, то слабее выры­ валось пение. Женская группа бойким сопрано выводи­ ла: «Будет людям счастье, счастье на века». Мужские голоса не совсем стройно, однако вполне уверенно ито­ жили: «У советской власти сила велика!». Марат резким движением оттолкнулся от подокон­ ника, шагнул на середину комнаты и, нервно дёрнув щекой, негромко произнёс: Лагерь, лагерь — Дом казённый... И сразу же, отбросив всё только что восторженно прочитанное и пропетое, перечеркнул все наши торо­ пливо скользящие «чистые», пустые, по сути, не имею­ щие к поэзии ни малейшего отношения стихосложения на заданную тему. В руке у него были зажаты листки с текстом отрывка главы из поэмы «Солнцеворот» (пер­ вый вариант названия «Журавлей»), которые, впрочем, разворачивать не стал. Он всё читал наизусть. Из-под колёс Даль не собрать. Беду слезой Не отогнать... Была у парня мамочка, Осталась фотокарточка, Остался крест на ленточке, Да в окнах — прутья В клеточку... Он читал медленно, ритмично, акцентируя некоторые строчки, тем самым, усиливая их особый смысл, и при этом быстро взглядывал на слушателей, как бы убеждаясь в силе их воздействия. Но дамбам и по скосам Бульдозеры, как осы. А по углам, как фишки, Сторожевые вышки. Шевелись, враги народа!.. Неторопливое начало поэмы всё сильнее и силь­ нее переходило в вариации жуткой темы. Чудовищный, кошмарный, волчий облик того мира, который был зна­ ком автору досконально, который он прошёл и вышел оттуда... Преступный мир — Страна в стране, От бед народных в стороне, Свои дела, свои забавы. Свои морали и грехи, Свои суды, свои награды, Свои «иконы» и стихи... Я впервые слушала Марата Виридарского. Вообще, как правило, поэма производила на всех ошеломляю­ щее впечатление, настолько сильно звучала достовер­ ность страшной правды, от которой почва уходила из- под ног, камнем сжималось сердце. Что касается меня, то я просто остолбенела, впав в странное состояние шока... Марат продолжал читать, уже ни на кого не об­ ращая внимания, устремив взгляд куда-то внутрь себя, как бы загнанный обратно в своё прошлое... И по делам, и по ошибке Летели головы, как шишки. Крестили топором в Находке, В Одессе резали сплеча, И рвали глотки на Чукотке, И вешали у Калача! Но совсем другие стихи - светлые и красивые, о вес­ не, о свежести апрельской капели - читал он мне в тот же день, когда после работы мы шли рядом. И мне тогда казалось, что готова слушать его целую вечность... МАРАТ ВСЕГДА ИСКАЛ ДРУЗЕЙ О щущая свою отдельность, обособленность, запре­ дельное одиночество в этой жизни, в сущности, мало ему знакомой, он первым протягивал руку, скры­ вая под маской независимости и бравады чувство страха быть отторгнутым, непринятым, непонятым. Ему ката­ строфически нужны были друзья. И он их находил. Жарким летом 1953 года грянула СВОБОДА. Поезд, лязгая металлом, мчит Марата Виридарского на печаль­ но известный «сотый километр» - городок Александров, средоточие всех отбывших «своё» по 58-й и по другим статьям, не менее приятным. В этом же вагоне едет шум­ ная удалая команда владимирских футболистов после удачного матча с горьковчанами. Марат оказывается в центре их внимания. Весел, остроумен, достаточно на­ читан, с интригующей внешностью, он сразу вливается в компанию, полностью овладевая беседой. Ни у кого из ребят не оказывается столь богатого жизненного багажа, такого захватывающего, потрясающего прошлого. Да если ещё подать его соответственно! К тому же, если он футболист, знающий массу тонкостей и секретных при­ ёмов при игре... А этот живописный лагерный жаргон, переплетающий его речь, не только не режет слух, а, на­ оборот, принимается с восхищением, как острый юмор, блестящий поэтический каламбур. На привокзальную площадь Владимира выходят все вместе, в обнимку. На плече Марата болтается почти пустой запылённый рюк­ зак. Смена белья, бритвенный прибор, полотенце. А ещё несколько книжек: Пастернак, Асеев, Луговской.