смотрели на свои корабли и, прежде всего, на «Марата». А он так и выплевывал из себя огненные смерчи. Это был любимец флота. Сейчас он стрелял по врагу, и в унисон с его залпами пели души офицеров и матросов. Ответный огонь немцев ослабевал. Спуталось, останови- лось их наступление, потом передовые немецкие части отошли назад. И все мы понимали, что принудили их к этому наши корабли своим заградительным огнем. До меня доно- сились сверху восторженные возгласы: — Ай, да «Марат»! — Вот молодец! — Так им и надо! Корабль наконец умолк и недвижно стоял на рейде, словно гордясь выигранным сражением. Только легкие дымки из труб показывали, что машины его работают, и он в любую секунду может дать полный ход. Но вдруг перед вечером из-за облаков, со стороны заходящего солнца, на рейд стали вываливаться самолеты с черной свастикой на борту. На кораблях, словно десятки гигантских пишущих машинок, застучали зенитки. Белые хлопки-облачки замелькали между самолетами. Спокойное до того море начало выбрасывать фонтаны воды — это рвались бомбы. Самолеты вываливались эшелон за эшело- ном. Корабли пришли в движение, застилая рейд дымовой завесой, и все потонуло в этой завесе, только неистовый лай «пишущих машинок» да грохот бомбовых разрывов доно- сился из ее черного облака. В штабе флота все смолкло. И тут что-то рвануло на рейде, да так, что стоявшие у причала небольшой катерок и морские шлюпки вылетели на берег. Меня шмякнуло спиной о косяк парадной двери, я на короткое время потерял сознание, а когда пришел в себя и открыл глаза, сверху из окон еще сыпались стекла. Вечером, сменившись с поста, я пришел в казарму. Дверь в кубрик комиссара была открыта, и я невольно заглянул в нее. Он лежал на койке ничком, не раздевшись, уткнув лицо
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4