нили остров. Наш тралыцик подошел к ледяной кромке, и мы начали высадку. Лед оказался очень тонким, и я неожиданно провалился, уронив под лед запасное питание к рации — анодные батареи. Искать их не имело смысла: батареи намокли. Позже мне крепко попало от Никитина — мы остались с одним лишь комплектом батарей, которые нес Михаил Удальцов, мой напарник по рации. Эсминцы били по острову (не трогая деревни), а мы, проламывая лед то прикладом, то грудью, двигались вперед. Водолазные костюмы порвались, и мы промокли насквозь, а до берега оставалось с полкилометра. Автоматы покрылись толстым слоем льда, и стрелять из них было нельзя — сковало затворы. Ни руками, ни горячим дыханием оттаять их не удавалось. Лед на них нарастал на глазах. Если бы об этом знали немцы! Они перекрошили бы нас, как цыплят. Но они этого не знали. Подпустили близко — метров на триста — и только тогда застрочили автоматы и пулеметы. Сотнями искорок засверкал лед, но он и спас — пули рикошетили. А мы все шли вперед, больше подо льдом (он легко проламывался головой снизу), высовывая лишь голо- вы в проломы, чтобы набрать воздуха. Вдруг стрельба прекратилась. Что бы это могло значить? Хитрят, подпускают еще ближе, на прицельный автоматный огонь? Замолчали и эсминцы. Мы были слишком близко от берега, и они ненароком могли зацепить и нас. Стало настолько тихо, что все невольно замедлили шаг. Тело сжалось в тугой пружинный комок. Но почему молчат фашисты? Почему они так долго выжидают? Почему? Сзади с тральщиков стали высаживаться пехотинцы. Булькала вода, слышались отрывистые команды, ругань, и это подхлестывало нас. Ринулись на остров. Все было на виду: камни, кустики, бугорки... Мы быстро переползали от камня к камню, пробираясь
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4