стал прерывать его, понимал как это важно для нежданного гостя, проделавшего многоверстный путь. Да и играл юный музыкант искренне, от души. Кондратьев терпеливо дослу- шал и спросил: — Сколько тебе годков? — Пятнадцать... — Мал пока. Лет через пять-шесть, приходи, возьму, если ежедневно будешь играть не менее пяти часов. Задатки у тебя хорошие. — Буду больше, я когда пасу, все время играю. — Ну, а на память о нашей встрече дарю тебе свой рожок. Он сработан из можжевела... Дерево не всем по силам. Дерево тугое, прочное, — звук в нем не вязнет, звучит чисто, — объяснил Кондратьев и протянул пастушку рожок. — Еще хочу спросить тебя — знаешь ли ты в своем Каменове Муравьева? — Михаила Ивановича? Как не знать, на трубе играет. — Вот-вот, он самый. Ему-то и передай, что я приглашаю его к себе в хор. Скоро уезжаем на гастроли, труба мне в хоре очень нужна. Федор все сделал, о чем его просил Кондратьев. И Михаил Муравьев стал играть вместе с мишневскими рожечниками А вот самому ему не суждено было больше увидеть Кондра- тьева. Федора через пять лет забрили в солдаты. Но с кондратьевым рожком он не расставался, в свободные минуты любил с ним вместе погрустить. Федор Васильевич пытался научить играть на нем своего сына, но тот предпочел баян... Историю эту мне поведал много лет назад мой приятель, внук того самого пастушка Федора. Он был коллекционером, собирал рожки. В его коллекции их было более сорока: из коровьих и козлиных рогов, из бересты, липы, клена, с медными и деревянными раструбами, а вот из межжевель- ника лишь один — наследственный дедовский.... Пять лет назад моего приятеля не стало. Его уникальную коллекцию домь продала и купила себе «иномарку».
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4